drlevi

Не богатство, не слава, а лишь искусство и наука останутся в веках.

Тихо Браге

Беседа у свечи картина неизвестного художника 18 века из книги Гаспара Лафатера "Физиогномика, или Искусство распознавать людей"

из новой книги «Доктор Мозг: психология психологов»

На шестом курсе мединститута, когда я посещал научно-студенческий кружок при кафедре психиатрии, один сотрудник кафедры, кандидат наук, обозначу его инициалом Б., – проникнувшись ко мне расположением (я безвозмездно переводил ему иностранную литературу для докторской диссертации), решил в качестве неофициального наставника посвятить меня в тайны психиатрического ремесла. 

– Ты, Володя, не знаешь, куда полез. Никто не говорит об этом прямо, тем более молодым. А я скажу тебе откровенно: у нас владения матушки Безнадеги. То, чем мы занимаемся, можно назвать терапией отчаяния. Наивные новички вроде тебя верят, что нашим больным можно помочь. А люди более опытные, поработавшие хотя бы лет пять, уже не верят, только делают вид, будто верят. Или не делают…

Не знаем мы почти ничего и не понимаем практически ни фига. Нет ни настоящей теории, ни методологической базы. Все наугад, на авось, вслепую. Ну видим, что бред у больного, ну галлюцинации, депрессия, маникальность или другая симптоматика. Все это только внешнее, как температура, кашель, боль в животе, понос или рвота. А что за этим? Какие цепочки причин и следствий, где решающее звено? Что в мозгу происходит и почему? Что за человек наш больной, что у него творится внутри, из чего складывается душа, да и есть ли вообще? В чем виновна наследственность и врожденные свойства, в чем – среда, отношения, как все это взаимодействует?

За внешним, за симптоматикой или ее отсутствием, в котором свои загадки, ничего этого не видать. Чаще всего непонятно, имеем ли мы дело с вторгающейся болезнью, меняющей личность, или это просто такой способ существования человека, его жизненная траектория, равнодействующая наследственности и среды.

 Все наши теории – только мнения, принимаемые на веру. Душа не брюхо  – не вскроешь и не посмотришь, ни при жизни, ни после смерти. Вот и получается, что лечим мы неизвестно кого неизвестно от чего неизвестно чем, и неизвестно, лечим или калечим. Отсутствие результатов от такого лечения – случай не самый худший. Если, несмотря на лечение, больной выздоравливает, то всегда вопрос: не сработало ли плацебо – внушающий эффект имитации помощи?..

Я слушал его, наматывал на ус. Возразить было нечего. И все же, несмотря на убедительное соответствие этих речей действительности, чувство, близкое к тошноте, выталкивало из меня их итог: бессмысленность того, чему я вознамерился себя посвятить.

Казалось, и сам Б. где-то в глуби душевной не верил той очевидности, которую передо мной рисовал. Поздней, прочитав у Пушкина: «Нет истины, где нет любви», я понял, чего недоставало в его картине, которая, на самом деле, была развернутой проекцией его собственного душевного состояния. 

Никакая правда не есть истина, но лишь некая ее сторона, открывающаяся нам наподобие того, как в известной притче слепым, ощупывавшим слона, попадались разные  его части, принимаемые за целое.

Была и другая очевидность, другая реальность – над и внутри той, в которой мы жили.

Познакомились мы с Б. в стенах учреждения, где на рубеже девятнадцатого и двадцатого столетий произошла вспышка Возможного. Моцарт российской психиатрии, гениальный Корсаков, отец-основатель и первый руководитель кафедральной клиники, принадлежавшей в те времена медицинскому факультету Московского Университета, своим живым примером доказал, что помогать самым тяжелым и опасным душевнобольным можно без ограничения их свободы, без насилия и почти без лекарств. Помогать вниманием, сопереживанием, усилиями понимания и деятельной любовью – тем, что Корсаков скромно назвал «системой морального влияния».

Несколько лет в этих стенах происходило тихое чудо: пациентов не связывали, двери и окна не запирали, никто никого ни к чему не принуждал, никто ни на кого не кричал. И пациенты (среди которых, меж прочих, были такие люди, как Врубель, Есенин…), кто мог – возвращались в обычную жизнь, освободившись от страдания, либо несмотря на. Кто не мог – оставаясь в болезни, получал драгоценные дары душевной поддержки.

Б. знал историю нашей клиники, но для него, как и для многих, меня включая, это было какой-то другой реальностью: сказочным сном,  въявь однажды случившимся и неповторимым.

Каких чудес можно было ожидать от официозной психиатрии в темную ночь советского тоталитаризма, на что надеяться?

С тридцатых годов, когда воцарилась сталинщина и повсюду пёрла идеологическая бредятина и хищная бездарь, наследие Корсакова и его ближайших сподвижников начали жестоко изничтожать. Лучших, интеллигентнейших и добросовестнейших клиницистов изгнали, репрессировали, сгноили, поубивали. В начальство выбились карьеристы. Одни – изощренные подлецы, бессовестные и злобные, вроде завкафа пятидесятых годов Евгения Попова, евнухоидного толстяка, иезуитски циничного насадителя двух учений: Павлова и марксистско-ленинского, нужных психиатрии как собаке пятая нога. Другие – практичные любители вкусно пожить, откровенно невежественные прохвосты, вроде моего шефа по аспирантуре Василия Банщикова. 

Однако и в нашем змеином мраке искрилась жизнь. Корсаковская вспышка не осталась бесследной: тепло его души еще витало в стенах клиники и грело палаты, где к пациентам, в сравнении с другими психиатрическими заведениями, по традиции, передавшейся каким-то воздушным путем, персонал относился внимательнее и человечнее. Тот же незримый дух гнездился в библиотеке, где хранились недорастащенные старинные фолианты, в бехштейновском дивном рояле, на котором я играл во время дежурств…Были и живые хранители огня, передатчики эстафеты душевной самоотдачи – трое из врачей клиники и старшая медсестра, о них расскажу отдельно.     

Б. хранителем огня не был, к активным гасителям тоже не относился, скорей сам был продуктом погашения. Лет около сорока, небольшой, лысенький, чуть полноватый, с лицом знакомо-незапоминающимся, немножко лисьим, немножко утиным, с подслеповатыми глазами, прячущими за очками застылую тоску одиночества. Фронтовик, инвалид войны – без правой руки, от плечевого сустава напрочь оторванной. Пришлось научиться управляться со всеми надобностями одной левой. Жил в однокомнатной квартирке, почти пустой, как самый дешевый гостиничный номер. Водил туда иногда женщин, но дольше одной ночи, а чаще пары часов, не проводил ни с одной. Были, признался как-то под коньячком, сложности с потенцией, но главная закавыка заключалась в непререкаемом убеждении: «все они б…и, одни явные, другие скрытые, разница небольшая». Подорвала доверие прекрасному полу юная подруга предвоенных лет, классически изменившая ему с тыловым снабженцем. Мечтал жениться, мечтал и боялся.

Собеседница Ольга Катенкова – В романе «Сквозняк», вошедшем в книгу «Гипноз без гипноза», она же «Наемный бог», у вас есть однорукий персонаж Борис Калган, Боб – учитель вашего героя. Б. имеет к нему какое-то отношение?

– Как негатив к позитиву. Военная инвалидность, однорукость –  единственный общий признак. К пациентам Б., в отличие от моего Боба, был опасливо равнодушен. Цинизм у Боба иронический, показной, прикрывающий боль. А у Б. цинизм был нешуточный, опустошительный цинизм безлюбия и безверия. В служебных отношениях был мелким интриганом – подхалимничал начальству, наушничал, подсиживал конкурентов, за что носил кличку «однорукий двурушник». Но сказать, что человек этот был законченным подлецом, не могу, иногда брезжило и в нем что-то вроде совестливой доброты.

– Как сложилась дальше его судьба?

– Защитил докторскую, получил в заведывание кафедру где-то на периферии, дальше не знаю.

– Наверное, он сам нуждался в психотерапии, в психологической помощи?

– Нуждался, безнадежно нуждался в глубокой духовно-психологической помощи. Негде и не у кого было ее искать такому калеке, не столь физическому, сколь духовному. Не верил никому и ни во что, а потребность в вере подспудно чувствовал. Мне приоткрылся, но я был еще далеко не в той спелости, чтобы ему помочь.

Продолжение следует

Этот недавний стих Миши Басина (basinm), который написал много прекрасных стихов и прекрасно их поет, я бы не колеблясь включил в золотую подборку психотерапевтической поэзии. Целую книгу можно было бы написать об одном этом стихотворении, образчике того, как поэзия преображает сугубо личное во всечеловеческое и вселенское. Как целебно восстанавливает единство души и духовное всеединство. Целую книгу... Но лучше просто прочитать само стихотворение.

К музе Депрессии

Здравствуй, сестра! Обращаюсь к тебе публично.

Есть дома, где беспечно, рыбно и птично

сторонятся тебя, почитая за блажь и хворь,

а как только встретят – сразу палят в упор.

Я и сам встречал тебя, жопу в окопе спрятав,

пулемётным огнем патентованных препaратов.

Препараты везли обозами доктора.

Я стрелял, как последний дурень. Прости сестра!

Ты не монстр, а просто баба. Платок в цветочек.

Знать, достало всё, и в личной жизни – не очень,

вот и лезешь со скуки в любую дверную щель,

вот и варишь себе из наших мозгов кисель.

Вся твоя ворожба и судьба, и твоя природа,

и сама ты тоже – сугубо женского рода.

Без твоих побрякушек тебе не прожить и дня.

Ты прости: я не сразу понял, что мы родня.

Заходи, сестра, потолкуем и выпьем чаю.

Я теперь за базар отчётливо отвечаю.

Я уже отчертил по живому свою межу,

а мозгами не так уж сильно и дорожу.

Так что лучше ты спрячь клыки – всё равно узнаю!

Ты совсем не чудо-юдо, моя родная.

И давай, без истерик, не строй мне ужасных рож!

Погляди сама, как я на тебя похож.

Ну зачем ты теперь разводишь всю эту слякоть?

Мы, сестра, заодно, мы вместе, не надо плакать.

Я ж не плачу – я по счетам плачу;

Я тебя ещё многому научу.

Научу тебя ремеслу просыпаться рано,

позитивно нести свои полные полстакана,

чтоб себя не помнить, и чтобы другим прощать,

чтобы «don’t wоrry», «be happy» и всем вещам.

Я теперь, сестрица, по этим предметам дока.

Мне хватило с лихвой одного твоего урока.

Как я выжил – будем знать только мы с тобой.

Вот и ты поддерживай хвост трубой!

Не горюй, дружок, обнимемся на прощанье!

Ты вернёшься в мой бедлам, я – в твое молчанье.

Станем жить, как «инь» и «ян», как вода течёт.

Ну, ступай же! Если что – заходи eщё.

Вот, друзья, как это прозвучало. Сам не переслушиваю.

Заранее знаю, что буду только расстраиваться. В таком формате при самых благих намерениях спрашивающих и отвечающего все выходит куда-то всмятку. Но может быть, лучше все-таки что-то, чем совсем ничего.

http://www.radiorus.ru/news.html?id=526086

Великий поэт-пророк Уолт Уитмен родился в Соединенных Штатах, в Лонг-Айленде, что близ Нью-Йорка, на двадцать лет позже нашего Пушкина. До 35 лет он был полубездельником, кое-как подрабатывавшим на разных работенках, занимался в том числе мелкой литературной поденщиной, в коей проявлял себя полной бездарностью. Большой, ленивый, медлительный, добродушный, любил уединенно валяться под солнцем в песке на берегу Атлантического океана. В душе его никогда не было ни злобы, ни зависти, ни тщеславия, всем окружающим и всякой твари благодушно симпатизировал, и все симпатизировали ему. Так и жил в безвестности, любимый и признаваемый ближайшим окружением, да первым встречным бродягой или собакой.

И вдруг, когда минуло ему тридцать пять, однажды ранним солнечным утром его озарило.

Вот как он сам позже вспомнил об этом:

«Я помню, было прозрачное летнее утро. Я лежал на траве… И вдруг на меня снизошло и простерлось вокруг такое чувство покоя и мира, такое всеведение, выше всякой человеческой мудрости, и я понял… что Бог – мой брат, и что Его душа – мне родная… и что ядро всей Вселенной – любовь».

И он начал писать свою великую книгу «Листья травы». Могучий поэтический поток. В форме новой, небывалой – это были не стихи в обычном понимании того времени, да и последующих. Там не было рифм, определенного размера, но был какой-то могучий космический ритм и свой особый язык, свободный, богатый, потрясающе образный и проникновенный. Эти стихи были обо всех и обо всем: от каждой травинки до каждого человека, от космических далей до мельчайшего микроба – обо всех и о себе самом. Любовная песнь всему сущему. Так, действительно, мог писать о своем творении и обращаться к нему сам Господь, во всем и всех сущий. Несколько лет эта книга писалась им неотрывно, и это было главное событие и единственное свершение его жизни, его судьба, бесконечно превысившая его самого.

Уитмена не сразу признали, но все-таки уже и при жизни нашлись у него редкие понимающие читатели, и постепенно образовался небольшой круг преданных поклонников. Дальше он жил уже на волнах свершенного, оставаясь все тем же – большим, благодушным, ленивым, всеобщительным и всеприемлющим.

Теперь Уолт Уитмен давно классик, его знает весь мир. О поэзии его и жизни написаны сотни книг, в том числе прекрасная книга Корнея Чуковского «Мой Уитмен», которая стоит у меня на полке. И вот сегодня рука жены потянулась к этой книге и открыла это стихотворение. Так, действительно, сам Бог мог бы обратиться к каждому из нас, к душе каждого, кем бы он или она ни были, в любой миг жизни. И человек узнал бы о себе не правду, нет, больше и выше, неизмеримо выше: сверхправду – истину. И получил бы такой заряд любви, которого хватило бы ему на оставшуюся жизнь и на бесконечное число последующих.

Лучшей психотерапии, лучшей душевной поддержки и лучшего решения всех проблем невозможно найти, чем вот эта, заранее, за сто лет загодя написанная иллюстрация к словам Александра Меня: «Бог любит каждого больше всех».

ТЕБЕ

Кто бы ты ни был, я боюсь, ты идешь по пути сновидений,
И все, в чем ты крепко уверен, уйдет у тебя из-под ног и под руками растает,
Даже сейчас, в этот миг, и обличье твое, и твой дом, и одежда твоя, и слова, и дела, и тревоги, и веселья твои, и безумства – все ниспадает с тебя,
И тело твое, и душа отныне встают предо мною,
Ты предо мною стоишь в стороне от работы, от купли-продажи, от фермы твоей и от лавки,
от того, что ты ешь, что ты пьешь, как ты мучаешься и как умираешь.
Кто бы ты ни был, я руку тебе на плечо возлагаю, чтобы ты стал моей песней,
И я тихо шепчу тебе на ухо: «Многих женщин и многих мужчин я любил, но тебя я люблю больше всех».

Долго я мешкал вдали от тебя, долго я был как немой,
Мне бы давно поспешить к тебе,
Мне бы только о тебе и твердить, тебя одного воспевать.
Я покину все, я пойду и создам гимны тебе,
Никто не понял тебя, я один понимаю тебя,
Никто не был справедлив к тебе, ты и сам не был справедлив к себе,
Все находили изъяны в тебе, я один не вижу изъянов в тебе,
Все требовали от тебя послушания, я один не требую его от тебя.
Я один не ставлю над тобою ни господина, ни бога: над тобою лишь тот, кто таится в тебе самом.
Живописцы писали кишащие толпы людей и меж ними одного – посредине,
И одна только голова была в золотом ореоле,
Я же пишу мириады голов, и все до одной в золотых ореолах,
От руки моей льется сиянье, от мужских и от женских голов вечно исходит оно.
Сколько песен я мог бы пропеть о твоих величавых и славных делах,
Как ты велик, ты не знаешь и сам, проспал ты себя самого,
Как будто веки твои опущены были всю жизнь,
И все, что ты делал, для тебя обернулось насмешкой.
(Твои барыши, и молитвы, и знанья – чем обернулись они?)

Но посмешище это – не ты,
Там, в глубине, под спудом затаился ты, настоящий.
И я вижу тебя там, где никто не увидит тебя,
Пусть молчанье, и ночь, и привычные будни, и конторка, и дерзкий твой взгляд скрывают тебя от других и от самого себя,– от меня они не скроют тебя,
Бритые щеки, нечистая кожа, бегающий, уклончивый взгляд пусть с толку сбивают других – но меня не собьют,
Пошлый наряд, безобразную позу, и пьянство, и жадность, и раннюю смерть – я все отметаю прочь.
Ни у кого нет таких дарований, которых бы не было и у тебя,
Ни такой красоты, ни такой доброты, какие есть у тебя,
Ни дерзанья такого, ни терпенья такого, какие есть у тебя
И какие других наслаждения ждут, такие же ждут и тебя.
Никому ничего я не дам, если столько же не дам и тебе,
Никого, даже бога, я песней моей не прославлю, пока не прославлю тебя.

Кто бы ты ни был! иди напролом и требуй!
Эта пышность Востока и Запада – безделица рядом с тобой,
Эти равнины безмерные и эти реки безбрежные – безмерен, безбрежен и ты, как они,
Эти неистовства, бури, стихии, иллюзии смерти – ты тот, кто над ними владыка,
Ты по праву владыка над природой, над болью, над страстью, над каждой стихией, над смертью.
Путы спадают с лодыжек твоих, и ты видишь, что все хорошо,
Стар или молод, мужчина или женщина, грубый, отверженный, низкий,
твое основное и главное громко провозглашает себя,
Через рожденье и жизнь, через смерть и могилу, – все тут есть, ничего не забыто!
Через гнев, утраты, честолюбье, невежество, скуку твое Я пробивает свой путь.