April 14th, 2014

Украина и Киев глазами и душой Русского Человека

Есть - не пишется "был", а именно ЕСТЬ - чудесный, великий - это пишется смело - русский поэт Борис Чичибабин (Полушин), украинец по рождению и преимущественному месту жительства (Кременчуг, Харьков), русский по языку и культуре, русский этнически (хотя этника эта в различении с украинцами, как и с белорусами, весьма расплывчата и условна).

У меня такой уклон:
Я на юге — россиянин,
А под северным сияньем

Сразу делаюсь хохлом.


Современник мой - и опять же смело пишу - наш - современник всех нас, читающих русскую литературу и любящих русскую поэзию. Двадцать лет скоро как ушел, но по-настоящему еще только начал приходить и приходить будет долго и навсегда.

Том его произведений "И все-таки я был поэтом" харьковского издания 1998 года с дарственной надписью Лилии Карась-Чичибабиной, его вдовы, лежит у меня на рабочем столе. Часто заглядываю - как подышать кислородом.
И, как всегда бывает, когда открываешь страничку любимого великого поэта наугад, по внезапному импульсу, - говорится тебе то, что именно сегодня особенно нужно и всегда особенно верно.

Сегодня сразу, с лету открылся разворот с двумя стихотворениями об Украине.

С Украиной в крови я живу на земле Украины,
и, хоть русским зовусь, потому что по-русски пишу,
на лугах доброты, что ее тополями хранимы,
место есть моему шалашу.


Что мне север с тайгой, что мне юг с наготою нагорий?
Помолюсь облакам, чтобы дождик прошел полосой.
Одуванчик мне брат, а еще молочай и цикорий,
сердце радо ромашке простой.

На исходе тропы, в чернокнижье болот проторенной  ,
древокрылое диво увидеть очам довелось:
Богом по лугу плыл, окрыленный могучей короной,
впопыхах не осознанный лось.

А когда, утомленный, просил: приласкай и порадуй,
обнимала зарей, и к ногам простирала пруды,
и ложилась травой, и дарила блаженной прохладой
от источника Сковороды.


Вся б история наша сложилась мудрей и бескровней,
если б город престольный, лучась красотой и добром,
не на севере хмуром возвел золоченые кровли,
а над вольным и щедрым Днепром.

О земля Кобзаря, я в закате твоем, как в оправе,
с тополиных страниц на степную полынь обронен.
Пойте всю мою ночь, пойте весело, пойте о славе,
соловьи запорожских времен.


              КИЕВ

Без киевского братства
деревьев и церквей
вся жизнь была б гораздо
безродней и мертвей.

В лицо моей царевне,
когда настал черед,
подуло Русью древней
от Золотых ворот.

Здесь дух высок и весок,
и пусть молчат слова:
от врубелевских фресок
светлеет голова.

Идем на зелен берег
над бездной ветряной
дышать в его пещерах
святою стариной.

И юн и древен Киев -
воитель и монах,
смоловший всех батыев
на звонких жерновах.

Таится его норов
в беспамятстве годов,
он светел от соборов
и темен от садов

Еще он ал от маков,
тюльпанов и гвоздик, -
и Михаил Булгаков
в нем запросто возник.
(...)
Я в том не вижу худа,
не мыслю в том вины,
раз в киевское чудо
все души влюблены.

Ведь если разобраться,
все было бы не так
без киевского братства
ученых и бродяг.

Нас всех не станет вскоре,
как не было вчера,
но вечно будут зори
над кручами Днепра.

И даль бела, как лебедь,
и, далью той дыша,
не может светлой не быть
славянская душа.


Сколько глубинного понимания, сколько родства, сколько  благодарности и любви, сколько жизни, какая вечность.

А сегодняшний вопрос от Чичибабина - вот, следующим открылось:


И если жив ещё народ,
то почему его не слышно?
И почему во лжи облыжной

молчит, дерьма набравши в рот?

ОТ БЫКОВА - ПЕРЕПОСТ

Бедное

Да, он довольствуется малым, но есть пока ресурс один: мы стали главным капиталом, мы никогда не предадим.

Я потрясен, клянуся мамой. Достойный повод для стихов: он оказался бедный самый из наших правящих верхов. Трудясь, как раб, без угомона, собой являя ум и честь, он заработал три лимона. Еще недавно было шесть! Олимпиада, Крым победный, спасенный им Обама-гад… С ума сойти, какой он бедный. Напарник более богат, хотя старается натужно вернуть былое торжество. Мы все его жалели дружно, а надо было не его! Сажусь за руль с усмешкой бледной, на «Ладе» еду в институт… Я думал — я довольно бедный. Он превзошел меня и тут. На фоне всяких там Димонов мы с ним бедны, что твой Тимон*. (Доход мой меньше трех лимонов, но больше вкалывает он.)

Кому здесь можно поклоняться? Кто всем действительно родной? Из всех верховных деклараций я плакал только над одной. Подчас заходит ум за разум: за что терпеть клубок проблем, восставший Киев, козни с газом, сравненья страшно молвить с кем?! Прибавьте козни злобных вредин, «едра» подгнивший легион… О, как он беден, как он беден. Кто беден более чем он? Иной надумает лукавить и лицемерно возразит: да ладно, у него страна ведь… Да что ты знаешь, паразит?! Страна ведь, в сущности, Господня, и эта странная страна твоя, казалось бы, сегодня, а послезавтра — чья она? Я даже думать не рискую. Страна — не хижина в Крыму: и ни продать ее такую, ни сдать в аренду никому. Пускай хихикают глумливо, над этой скромностью сострив: квартира, старенькая «Нива» с автоприцепом марки «Скиф»… Да, есть соратники. Но, право, легко увидит, кто не слеп: таких соратников орава — весьма сомнительный прицеп. Порой, как сучки в жажде случки, льстецов визгливая орда томится в очереди к ручке, да и не к ручке иногда, но кто же верит этой кодле? Чуть обозначится развал — и все, кто ошивался подле, воскликнут вслух: «Я так и знал». Тут хошь не хошь — предашься сплину. Любой из пафосных ловчил всегда готов ударить в спину… как ты их сам же и учил… Кого приблизил? Кто надежен? По ком проказа не прошлась? Как молвил Мышкину Рогожин — уродцы, князь, людишки, князь! С душком душонка, лобик медный, подлиза, вор и ренегат… Ах, тот и вправду очень бедный, кто этой свитою богат.

Он беден, да. В России плохо служить кумиром и столпом. С его же именем эпоха войдет в учебники потом. Случись кому-то, час неровен, давать ответ за общий грех — он будет тут один виновен, и заклеймен один за всех. Уже сейчас вполне понятно — и предсказуемо вполне, — какие пролежни и пятна тогда увидят на стране; кому пенять на это станем? Лё мизерабль, пардон май френч. Бедней считался только Сталин, ваще имевший только френч, но окружение страшнее. Разожрались за сорок лет. Те были просто тонкошеи — у этих шеи вовсе нет.

…Да, он довольствуется малым, но есть пока ресурс один: мы стали главным капиталом, мы никогда не предадим. Мы смотрим на него влюбленно, нам незнакомо слово «лесть», мы пятая его колонна, нам без него ни встать, ни сесть, ни пить, ни есть. Из всей России, что чахнет под его рукой, мы у него одни такие, и он у нас один такой. Иные, стоит ветру дунуть, стремглав помчатся в Новый Свет… Мы ж о другом не можем думать, да больше никого и нет в пространстве нашем заповедном. Иной пиит с лицом свиньи зовет меня Демьяном Бедным за эти опыты мои, — и ладно. Пусть плюются вслед нам! Мы проскочили рубикон, и мне почетно зваться Бедным, чтоб хоть отчасти быть как он.

_____

* Разорившийся афинский филантроп, впоследствии мизантроп

Автор: Дмитрий Быков

ЕЩЕ ОТ БЫКОВА

Колонное

Какой эфир ни слушаю, куда я взгляд ни кину — в жежешную полемику, в агитку ли властей, — все тотчас же кидаются орать про Украину, как будто больше нет уже российских новостей. Родимая империя скукожилась настолько, что все определяется в отеческом дому лишь санкциями Запада да просьбами Востока ввести туда такое же, которое в Крыму

Нашлась лишь эта горсточка больных интеллигентов,
Чтоб высказать, что думает здоровый миллион.
Ю. Ким

Какой эфир ни слушаю, куда я взгляд ни кину — в жежешную полемику, в агитку ли властей, — все тотчас же кидаются орать про Украину, как будто больше нет уже российских новостей. Родимая империя скукожилась настолько, что все определяется в отеческом дому лишь санкциями Запада да просьбами Востока ввести туда такое же, которое в Крыму. Взгляну на Соловьева ли, взгляну на Киселева, смотрю на Соколова ли, на Гришина порой — ну где ж у них проблемы-то эпохи, право слово? Да кто у них герои-то? Сплошной антигерой. На западную мафию нацелен взор влюбленный, дерется с англосаксами отважный царь Горох, повсюду наблюдение за пятою колонной плюс горестные новости из первых четырех. Как будто ни правительства, ни личного состава, ни школы, ни геологов, ни мощных производств, как будто у Отечества проблем уже не стало — а лишь «Медведев встретился» да «Путин произнес». Какое непостижное, извратное влеченье к проклятию, к распятию… Сплошная Скойбеда! Поспорьте хоть о способах леченья-обученья, делах науки-техники, Героях Соцтруда… Ужели наши граждане лавиною единой задумали обрушиться на бывшую сестру, и весь досуг их, Господи, заполнен Украиной, борьбою с мужеложеством и происками ЦРУ? Ужели мы действительно страна второго сорта? Не верю, нет, немыслимо! Ведь есть, в конце концов, цифирь помимо рейтинга, и труд помимо спорта, и не одни душители, и не один Немцов! А то уже, по Бродскому, мы видим лишь руины, сомнительное варево из желчи и слюней. Давайте хоть о чем-нибудь помимо Украины, да можно б и сенаторов представить поскромней. С российской точки зрения, идет осада Трои, весь мир на нас окрысился, кругом сплошная жесть… Но есть же население, проблемы и герои, свои, не заграничные, какие ни на есть!

Во времена советские — их каждый третий помнит, — родному телевиденью вполне хватало тем. Как мы глумились, юные, над тем «Рабочим полднем», над черно-белым «Временем», над «Сельским часом» тем! Андропов был не лапонька, и Брежнев был не зайка, и «Время» было мутное — «станки-станки-станки», — но складывалась, граждане, какая-то мозаика — благодаря вещанию, а чаще вопреки. Случались и дискуссии — о фильмах, о морали: не только кулинарные программы о борще! Не только огрызались мы, и не всегда карали, а про колонну пятую молчали вообще. Ну да, инакомыслящих метут по психбольницам, и рейтинг Бровеносного превыше сотни всполз, — но главным инфоповодом там не был Солженицын, и академик Сахаров упоминался вскользь… Сегодня охранительство, подобное горилле, ликует беспрепятственно. Сигнал резвиться дан. Но черти, что б вы делали, о чем бы говорили, когда б не нацпредатели, не Крым и не Майдан?! Прости меня, о Родина, за это злое слово. Не цацкается с крысами Верховный Крысолов. И что в тебе, прости меня, сегодня есть живого?

Лишь мы.

Да эти санкции.

Да Крым.

Да Киселев.

Автор: Дмитрий Быков

ЕЩЕ ОТ БЫКОВА-2

Островное

Так рифмует массовик-затейник, чувствуя, как смертный холодок, перешеек, сладкий мой ошейник, Родины заплечный поводок

Бедный Крым, причина споров острых, козырь всей российской гопоты! Вся твоя беда — что ты не остров, вся проблема, что не остров ты. Вся Россия бесится в траншеях, всяк орет свое кукареку... Жаль, что за Чонгарский перешеек приторочен ты к материку. Если бы тебя объяли воды, там была бы вечная весна, — ах, ты стал бы островом свободы, Меккой всем, кому земля тесна! Ни Украйне, ни России отчей не достался б южный твой Эдем, ты бы стал ничей, а значит — общий, но ничем не связанный ни с кем! Греческий, турецкий и татарский, душный, пышный, нищий, дикий сад... Кто бы этот поводок Чонгарский перерезал тыщу лет назад? Что ж вы, тавры, что ж вы, генуэзцы, не прорыли три версты песка? Вы б оазис сделали на месте нынешнего спорного куска. Ни одна зловещая ворона из чужого жадного гнезда — что с шевроном, что и без шеврона — не могла бы сунуться туда. Под своим соленым, бледным небом, волнами обточенный кристалл, ты ничьей бы собственностью не был — и в конце концов собою стал, не ломоть чужого каравая и не чарка с чуждого стола... Никакая слава боевая кровью бы тебя не залила, а уж если б выпало сражаться и отвагой сумрачной блистать —  ты бы сам, по праву домочадца, защищал бы собственную стать. Никакого ложного подсчета хриплых от испуга голосов; никакого пафосного флота, кроме разве алых парусов, никаких подосланных ищеек... Но теперь-то поздно, обломись. Ах же ты, Чонгарский перешеек, весь гнилой, как всякий компромисс!

Я предвидел это с девяностых. «Нерусь!» — крикнет мне святая Русь. Я и сам такой же полуостров: плюхаюсь, никак не оторвусь... И прогноз-то прост, как пять копеек, внятен, как нагайка казака, —  но привязан я за перешеек памяти, родства и языка. Да, я знаю сам, чего я стою, вечно виноватый без вины, с трех сторон охвачен пустотою и огнем с четвертой стороны. Мне ли не видать, куда мы рухнем — якобы восставшие с колен? Лучше, проезжая город Мюнхен, помнить про другой — на букву Н. Так рифмует массовик-затейник, чувствуя, как смертный холодок, перешеек, сладкий мой ошейник, Родины заплечный поводок. Воздух солон. Жребий предначертан. Сказаны последние слова. Статус полуострова исчерпан. Выживают только острова.

Автор: Дмитрий Быков

ЕЩЕ ОТ БЫКОВА ∞

Март четырнадцатого

Узел Первый из эпопеи «Пятое Колесо»

От автора. Эта книга когда-нибудь обязательно будет написана, хотя, возможно, и в другой стилистике. Но другой стилистики для исторической эпопеи у нас пока нет, как нет, увы, и другого сюжета.

От автора. Эта книга когда-нибудь обязательно будет написана, хотя, возможно, и в другой стилистике. Но другой стилистики для исторической эпопеи у нас пока нет, как нет, увы, и другого сюжета.

1.

Тютя победоносно обедал в «Жан-Жаке», где еще за два года перед тем победоносно обедала либеральная сволочь. А – где была теперь либеральная сволочь? по домам сидела прижамшись, а то по автозакам. Некому было и на улицу выйти, чтоб напомнить: куда катитесь?! Теперь кому давали пять, кому семь суток, а кому и домашний арест: гуманно, а стыдно. Вроде и посадили, и не герой. Теперь в «Жан-Жаке» сидел Тютя, которого либеральная сволочь никогда не признавала ни за поэта, ни за художника, ни за мыслителя. И – копилось в Тюте, кипело: отольется же вам всем, белоленточные. Теперь – отливалось: шли на Крым, стальным охватом брали полуостров, закидывали мост на Керчь, отменяли «Оскар» в трансляции. И Тютя уж писал везде, где мог – в «Фейсбуку», в «Известия», в «Спутник погромщика»: наш, русский Крым! наша, русская Украина! Не будут бендеровцы топтать мать русских городов! Он так и писал: бендеровцы, словно жители Бендер или дети Бендера. Так – унизительней выходило.

Хорошо елось Тюте, неплохо и пилось, а особая услада была в гнусности. Из гнусности, бывает, такая лирика делается, что куда иному чувству доброму. Сладость гнильцы, упоение мерзоватости: Бодлер, мня, падаль! Ведь знал, лучше многих знал: не топчут мать никакие фашисты-бандеровцы, и даже в самом Крыму немногие рвутся под Россию. Но ужасть как нравилось принадлежать к худшим, словно лизнуть под хвостом самого Диавола; ужасть как нравилось им всем, хорошим, показать дулю от победительного Плохиша! Ведь за что не любили Кибальчиша? За то, что много про себя понимал. Вы все хорошие, вы со мной не играете, вы знать меня не хотите, – так вот же я, Плохиш, на какой теперь стороне! Мы, русские, проигрывать не приучены, мы долго утирались, но теперь мы нация победителей. Мы всему миру несем территориальную целостность. Славные этапы: Бородино, Сталинград, Сочи, Нехотеевка – и ведь как знали же, поганцы, в каком месте устроить пропускной пункт! Все русофобы мира про нас говорят плохо, так мы же будем наконец плохими, как того хотят русофобы! Будем хуже всех – кому, как не нам, и уметь! Ведь пишет же сама, сама… страшно произнесть… «Не о майдана русофобском сброде, где русофобам свет зеленый дан, в моем поется русском переводе «Переведи меня через майдан». Удивительна способность гения так своечасно сходить с ума.

«Мы русские, нам свобода не дорога, нам великое дело подавай!» – писал Тютя, задыхаясь от аппетита, и все твиттили и ретвиттили, а уж какие люди теперь френдили! Довольно, побыл либералом, побыл черносотенцем, – пора и завоевателем: в армии не служил – хоть тут наверстаю.

И еще взял немного фуагры, и чавкал нарочно. Но никто не оборачивался.

2.

Полковник Воротынцев ждал времени Ч. Давно, с самого детства не был Воротынцев в Крыму, и люто хотелось ему там поплавать, а — средств не было. При Мебельщике и не светило ему, потому что был Воротынцев боевой офицер, а не хорошенькая женщина; но теперь, при Чрезвычайном, думал он наверстать. Будет он спасать женщин и детей, мечталось Воротынцеву, и так и видел перед собой вереницы детей, встречающих его с солью, потому что хлеба нет от Харькова до Крыма. Ждал Воротынцев выступать, а — не было сигнала маршировать на юг. Ждали танки, БТРы, ждала артиллерия. Самолеты ждали вторгнуться. И — рисовалось Воротынцеву: вот она, былая слава, дойдем сперва до нашего Севастополя, потом вознегодует Стамбул — дойдем до нашего Стамбула, оттуда недалеко и до нашего Берлина, а оттуда… голова кружилась у Воротынцева. Это сколько ж мы утешим женщин и детей! Сопротивления нигде не встретим, потому — разучились они воевать, да и никогда не умели. Просачивалось из штаба: в девять утра выступим. А тогда — никому уж не остановить, все границы позади.

Без одной минуты девять вызвала его Москва, и услыхал он иронический голос Чрезвычайного:

– Все, Воротынцев. На позиции. Учения окончены, на выступление приказа нет.

– Как… как… — залепетал Воротынцев. — Как, тыщ главнокоманд… ведь готово уж…

– Быстро давай, — поторопил Чрезвычайный. — Через минуту время Ч.

– Какое… какое Ч… — лепетал Воротынцев, не в силах дотумкать и развидеть ситуацию.

– Биржа откроется, — ровно сказал Чрезвычайный. — Валяй на исходные.

Воротынцев на подгибающихся ногах вышел на воздух, захлебнулся утренней свежестью. В чириканье птиц послышался ему насмешливый хохоток женщин и детей.

3.

Варя Бутенко переехала к Ване Коркину вот уж два года как; познакомились они в Крыму на отдыхе, где Варя не слишком прибыльно торговала квартирами, а Ваня рассекал на водном мотоцикле, распугивая робкую крымскую природу. Поманил он ее к себе, и она переехала, перевезла в хмарную Москву сияние серых глаз и загорелые плечи. Хорошо они жили, но в последние два дня не было между ними лада.

– Захватчик ты, имперец, – говорила Варя. – И всегда был имперец.

– Да ведь это же наша земля! – говорил Ваня. Ему было двадцать два уж, и он читал Старикова.

– Это греков земля и генуэзцев, – не отступала Варя. – Вы договор писали, гарантии давали.

– Так ведь эти же… с Запада… всем, которые по-русски знают, вырывают язык!

– Не вырывают, а гарантируют, москальская твоя башка! Кому ты веришь, Киселеву?

– Это ты веришь Киселеву! – орал Ваня; он подумал про другого Киселева, их много было в Марте Четырнадцатого. – Вы одних олигархов на других сменили!

– Мы?! – аж задохлась Варя и запунцовела смуглым лицом. – Это вы одних олигархов на других сменяли, потому что вы нация рабов, вы угрофинны, а не славяне!

– Ваши славяне за Януковича голосовали, а у нас уровень жизни повысился!

– У вас биржа обвалилась, вам никто теперь не подаст!

– Очень нам надо, чтоб подавали! Мы с протянутой рукой не стоим, сами нефть есть будем!

Набросился на нее, как в первые, бывало, дни. Закипела страсть, как давно не кипела.

– Рабы, – повторяла. – Захватчики.

Цаловались.

4.

Сплотка глав «Ходорковский в Цюрихе».

Сидел, думал.

И так – плохо, и так – нехорошо.

Сказать нельзя, а и не сказать нельзя.

Бегал по комнате, как по камере, смотрел в окно: не видно признаков? Нет, не видно. Так, видно, и помрем в изгнании, не увидев броневика. А – история? а – неотменимые законы? Но тогда – сказать! А если другие законы? если все теперь иное? Договорились же по-пацански… Но – с кем договорились? если уже зашаталось под ним? А меж тем – молчит Запад, глотает, хавает. Меркель – «утратил чувство реальности»? да – ведь слова, все слова. Они этими словами и его поддерживали, пока сидел. А – что могли? да могли уж, верно. Но – сглотнули, схавали, и теперь схавают. Без газу-то им трудней, чем без Украины. Мнилось даже — если б и захотел он теперь вторгнуться хоть в Германию — никто б и не сопротивлялся особо, лишь бы продолжал он гнать туда газ.Они-то не утратили чувства реальности: всех нагни, а газ гони!

Постоял среди комнаты, уже чуя под ногами броневик. Да – после-то что, за броневиком-то? Полгода триумфального шествия, а потом опять кровавая каша, и уж никакого бизнеса, конечно. И – еще на тридцать лет один день Ивана Денисовича.

Но не молчалось, толклось, острием наружу пырилось: сказать! Сказать всю правду про зарвавшегося вождя, про экспансию, про братоубийственность… Ведь потому и выкинули, что – боялись: слово его теперь много весило. А – и не было полной веры: история историей, а ведь никогда ж допрежь полностью не повторялась!

Написал название: «К гражданам России».

Перечитал. Стер.

Написал: «Готов выехать по первому требованию».

5.

Вскользь по новостям:

«Оскара» дали за «12 лет рабства» (это сколько ж нам «Оскаров», по заслугам-то!). Обрушился мост под Петербургом. Объявлено строительство моста в Керчь. Союз биатлонистов России выдвинул Кущенко. Гражданские активисты, протестовавшие против войны, получили по 5 суток. Оскар Писториус не признал себя виновным в убийстве подруги. Барак Обама заявил, что не хочет конфронтации. Разногласия между Обамой и Меркель в вопросе санкции — дипломатических или же экономических — позволят Путину воспользоваться этим, заключает New Republic. Клиника «Он ее!» гарантирует вам подъем всего, что висит.

«Не встает — так уж не встанет!» (Владимир Даль, пословицы русского народа).

6.

И тот, другой, в это время ходил взад-вперед. Маленький, жилистый, он один удерживал всю конструкцию, да и — все державу. Так думалось ему. И тут уж неважно, большого ли ты ума, предвидишь ли далеко на послезавтра, жалеешь ли кого и почему. Тут — сложилось, обернулось так: ты один, и после тебя прежней России не будет. Что будет — неведомо, но — другая. То ли лоскутное одеяло субъектов, то ли распад по Уралу, то ли Китай с Европой, то ли Нюренберг, то ли — во что никто не верил, и сам Немцов с Навальным не верили, — правовое государство от Калининграда до Тихого океана. А ее, заповеданную, прежнюю, матричную, предками политую и прочая, — он удерживал один.

И — не удержать ее было без войны. Это знал, чувствовал. По истории читал.

Не то чтобы она гнила без великого дела, — гнить она умудрялась и при великом деле, — а просто надо же было как-то съединить, хоть какими-то скрепами скрепить. И когда уже не действует прежняя война, тогда — надобна новая. Все они знали это — и тот, Палкин, и следующий, усач. Она все списывала, все разрешала; и хотя была она первым шагом в воронку, это был единственный ход.

Да ведь — не завтра еще? Завтра-то закричат: на Крым, на Крым! На Львов! на тигров! На полгода должно хватить, а там вдруг чудо? Везло ему с чудесами. Вдруг еще что рухнет где у них, так, глядишь, и нефть подрастет…

Главное — забоялись они, все забоялись. Только кулак занес, не ударил еще, одним замахом пугнул — и уж просели. Изоляция… Что та изоляция? И так изолированы сплошь, и так никто не любит, ни одна тварь не верит. Бить не будем, а — пугнем. Да хоть бы и впрямь изолировали: кто заметит? Вместо Турции поедут в Крым, вместо Куршевеля — в Магадан: тоже лыжи.

А между тем знал, помнил: замахнулся — бей, а то никто всерьез не примет. А ударил — так и все, воронка, безвыходно. С Крымом один раз уж кончилось так. И с Афганистаном кончилось. Потому — если уж дошло до того предела, что одна война спасет, то и война подействует ненадолго. Подозвал собаку — лизнула и побежала прочь. Так и все они прочь побегут, чуть закачается он. Ни одному верить нельзя, и уж одно хорошо — если действительно в воронку, то и вся эта мразь погибнет. Никто улететь не успеет, быстро все будет. Как тогда. Он еще теперь, в Марте Четырнадцатого, все понимает. А они еще думают — может, обойдется? Может, так, попугал — и не будет ничего?

Дудки вам, голубчики. Сам погибай — и товарища подтолкни.

Отвинтил колпачок, занес ручку над планом «Спасай росса».

А — не мог, не решался. Легче было им, усачу с Палычем: не там их деньги лежали!

Тонко завыл, глядя на юго-запад.

7.

Тот же лоб, да о грабли хлоп; у нашего лба такая судьба!

(В. Даль «Запретные пословицы русского народа»).

Автор: Дмитрий Быков