June 26th, 2014

МАТЕРНАЯ СЮИТА



(обещанное продолжение "Аудиоснимка..." Из книги ВОТов "ЛЮБИТЬ ЗНАЧИТ ДОГАДЫВАТЬСЯ"


Мат:
территория свободы?
Сточная канава?
Дубина народной войны?
Современное рококо?
Что дозволено быку, дозволено ли Юпитеру?

Вопрос
Владимир Львович, почему мне хочется начать ругаться матом? Я имею в виду – использовать брань в повседневной жизни... я никогда себе этого не позволяла, считала, что культура не должна этого допускать... мне кажется, я как будто что-то упустила...

Если не трудно, подскажите, что происходит...
PS Спасибо за ваши книги, я стараюсь избавляться от Оценочной Зависимости. Галина

Ремарка за тактом
Доизбавлялась...

Ответ
Галина, культурной катастрофы с вами не случилось, но суть происходящего, действительно, хорошо бы понять.
Припомню сперва для ободрения, что наше культурное всё  – Александр Сергеевич Пушкин – в своей переписке и повседневной жизни, а иной раз и в творчестве, матом как одной составностей родного языка пользоваться не гнушался. Не часто, изредка. Строго по делу. Когда находил уместным. «Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку» – да, но в жизни как раз быки (= быдло) пользуются матом почем зря, по делу и не по делу, а юпитеры (= ?) морщатся, возмущаются и страдают, однако не все, а теперь уже очень не все.
Побудительные мотивы, по которым разные люди пользуются обсценной лексикой, а проще говоря, матерятся, неоднородны.
Мат привычный, или конвенциональный.
Наверное, не открою секрета: в стране нашей есть целые слои общества, многочисленные и быстро растущие, в которых матерщина – обычный язык, общепринятый способ общения, род слэнга и больше, чем слэнг. Мат в этой среде матом не считается: обсценные слова – не ругательства, не брань, а всего лишь средства доходчиво изъясняться с себе подобными. В своем кругу, среди своих – материться нормально, а ненормально, странно, неприлично и подозрительно – не материться. Пройдитесь по улицам, по бульварам, и довольно быстро этих людей увидите и услышите: обоих полов и почти всех возрастов, от пожилых до малолеток. Не изучал, как дело обстоит в других районах Москвы, но в моем, например, летними вечерами мат клубится почти над каждой скамейкой.
Достоевский: мат следовало бы выдумать
Началось это не сегодня и не вчера. Полтора века назад, впрочем, не так и давно, уже после Пушкина, в 1873 году, Достоевский писал в «Дневнике писателя»:
«...это язык, целый язык, я в этом убедился недавно, язык самый удобный и оригинальный, самый приспособленный к пьяному или даже лишь к хмельному состоянию, так что он совершенно не мог не явиться, и если б его совсем не было - il faudrait l'inventer. (Его следовало бы выдумать). Я вовсе не шутя говорю. Рассудите. Известно, что в хмелю первым делом связан и туго ворочается язык во рту, наплыв же мыслей и ощущений у хмельного, или у всякого не как стелька пьяного человека, почти удесятеряется. А потому естественно требуется, чтобы был отыскан такой язык, который мог бы удовлетворять этим обоим, противоположным друг другу состояниям. Язык этот уже спокон веку отыскан и принят во всей Руси. Это просто-запросто название одного нелексиконного существительного, так что весь этот язык состоит из одного только слова, чрезвычайно удобно произносимого.
Однажды в воскресение, уже к ночи, мне пришлось пройти шагов с пятнадцать рядом с толпой шестерых пьяных мастеровых, и я вдруг убедился, что можно выразить все мысли, ощущения и даже целые глубокие рассуждения одним лишь названием этого существительного, до крайности к тому же немногосложного.
Вот один парень резко и энергически произносит это существительное, чтобы выразить об чем-то, об чем раньше у них общая речь зашла, свое самое презрительное отрицание. Другой в ответ ему повторяет это же самое существительное, но совсем уже в другом тоне и смысле - именно в смысле полного сомнения в правдивости отрицания первого парня. Третий вдруг приходит в негодование против первого парня, резко и азартно ввязывается в разговор и кричит ему то же самое существительное, но в смысле уже брани и ругательства. Тут ввязывается опять второй парень в негодовании на третьего, на обидчика, и останавливает его в таком смысле, что, дескать, что ж ты так, парень, влетел? мы рассуждали спокойно, а ты откуда взялся - лезешь Фильку ругать! И вот всю эту мысль он проговорил тем же самым одним заповедным словом, тем же крайне односложным названием одного предмета, разве только что поднял руку и взял третьего парня за плечо.
Но вот вдруг четвертый паренек, самый молодой из всей партии, доселе молчавший, должно быть вдруг отыскав разрешение первоначального затруднения, из-за которого вышел спор, в восторге приподымая руку, кричит... Эврика, вы думаете? Нашел, нашел? Нет, совсем не эврика и не нашел; он повторяет лишь то же самое нелексиконное существительное, одно только слово, всего одно слово, но только с восторгом, с визгом упоения, и, кажется, слишком уж сильным, потому что шестому, угрюмому и самому старшему парню, это не «показалось», и он мигом осаживает молокососный восторг паренька, обращаясь к нему и повторяя угрюмым и назидательным басом... да всё то же самое запрещенное при дамах существительное, что, впрочем, ясно и точно обозначало: «Чего орешь, глотку дерешь!» Итак, не проговоря ни единого другого слова, они повторили это одно только излюбленное ими словечко шесть раз кряду, один за другим, и поняли друг друга вполне.
Это факт, которому я был свидетелем. «Помилуйте! - закричал я им вдруг, ни с того ни с сего (я был в самой середине толпы). – Всего только десять шагов прошли, а шесть раз (имя рек) повторили! Ведь это срамеж! Ну, не стыдно ли вам?»
Все вдруг на меня уставились, как смотрят на нечто совсем неожиданное, и на миг замолчали; я думал, выругают, но не выругали, а только молоденький паренек, пройдя уже шагов десять, вдруг повернулся ко мне и на ходу закричал:
– А ты что же сам-то седьмой раз его поминаешь, коли на нас шесть разов насчитал?
Раздался взрыв хохота, и партия прошла, уже не беспокоясь более обо мне».

Живой эпизод, сочно, вкусно, с тонким юмором, кинематографически выписанный, словно вот только что на наших глазах и ушах.
Обратили внимание?  – Вся матерная сюита, прослушанная Федором Михайловичем, была исполнена посредством всего лишь одного заповедного, запрещенного при дамах существительного, чрезвычайно удобно произносимого и до крайности к тому же немногосложного. И при этом ансамбль из шести исполнителей показался писателю целой толпой, и даже – пророчески – целой партией. Эффект аффективной гипертрофии, как выразился бы психиатр.

Многосодержательное матерное однословие, эдакий модернистический минимализм выразительных средств во времена Достоевского был, вероятно, в ходу, нами же воспринимается как некая казуистика. На самом деле язык этот, как писатель верно заметил, спокон веку отысканный и принятый во всей Руси, сказочно богат и неисчерпаем. Но богатством этим, как и сокровищницей речи литературной, надлежит уметь пользоваться, а это дано далеко не всякому. И на рояльной клавиатуре, и на простой балалайке или на дудочке один сможет сыграть Баха и Моцарта, другой не сыграет и «Чижика-Пыжика».

Все грандиозно мощное тело русского мата покоится на четырех китах – четырех всем известных нецензурных словах, напрямик обозначающих то, что они обозначают. Со времен берестяных грамот эта основная матчасть языка словами не обогащалась, зато количество производных от них (с помощью суффиксов, приставок, окончаний и прочих флексий), всевозможнейших сочетаний с другими словами и употребительных контекстов выросло неимоверно. В наше время чаще других звучит инструмент на букву «б», употребляемый в основном в качестве эмоционального междометия с разными интонациями, знака препинания и частицы, связующей одну часть выражаемой идеи с другой. Но и тот, заповедный, чрезвычайно удобно произносимый и уже почти не запрещенный при дамах, тоже вполне еще в силе, а в жанре народной граффити сохраняет абсолютное первенство.

Связь мата с пьянством, поставленная Достоевским во главу угла (язык самый удобный и оригинальный, самый приспособленный к пьяному или даже лишь к хмельному состоянию), еще остается заметной, однако уже далеко не в той мере, что в его время. В кругах привычного мата что по пьянке матюгаются, что по трезвянке, разницы нет. Один из случаев убедиться в этом нам с женой довелось наблюдать как-то в воскресный день вблизи московского парка-музея «Коломенское». Шли в многолюдии по неширокой дорожке от метро к парку. Перед нами двигалась в два ряда в том же направлении веселая компания, и в переднем ее ряду подвыпивший мужичок, объясняя что-то своей даме, громко и безостановочно самовыражался в духе достоевской сюиты, но еще круче и креативнее, с использованием всего соответствующего эпохе хайтека инструментария великого и могучего. Нематерных слов в его сольной партии практически не было, крепость звучания была порядка 98 градусов, почти что ректификат. А из ряда, ближнего к нам, трезвый парень той же компании громко и безуспешно увещевал солиста: «Вить, не позорь Россию на ..., Вить, слышь? Не позорь Россию на ..., тебе говорю!»

Наблюдение Федора Михайловича показывает одноприродность двух огромных явлений русской и общечеловеческой жизни. Мат – территория символической свободы, оценочной свободы. Территория сокрушения табу, уничтожения запретов  - и пьянство, конечно, тоже, причем свободы уже и не только символической, но и неврологической. Затейливые чадушки одной и той же великой потребности любят пообниматься, однако вполне могут жить и поврозь.

(Продолжение в следующей записи)

МАТЕРНАЯ СЮИТА, продолжение

***


Лингвистическое приключение
Была у меня изба в Костромской глубинке, в доживавшей век деревушке. В краях тех, на некогда обильных урожаями просторах размером с Францию, редкими проглядышами ютились такие же опустевающие или уже совсем покинутые селения, отделенные друг от друга остатками бывших дорог, непролазями, продираться через которые могли только тракторы, а в сушь и грузовики с пьяными водителями (трезвыми за руль здесь не садились). Кругом заброшенные поля и глухие леса, где попадались еще волки, медведи и кабаны.

Однажды, заплутавшись на охоте, вышел я в сумерках к незнакомой деревне. Обитаемых изб в ней было около десятка, для здешних мест много. Попросился переночевать в первую попавшуюся. Пустили. Была с собой водка, это помогло.

Семейство состояло из жилистого рыжего мужика Николая, лет сорока, по виду давненько не просыхавшего, его жены Валентины той же кондиции, скрюченного сухонького старичка на печи, беспрерывно кряхтевшего, безмолвной парализованной старухи на топчане и четырех детей: двух прыщавых дочек-подростков, погодков, тоже рыженьких, шустрого востроглазого пацаненка лет десяти и сопливого малолетка с признаками олигофрении.

Пригласили за стол с самогоном и почти никакой закуской: лепешки из странного материала, что-то вроде толокна с примесью навоза. Я вывалил из рюкзака непочатую поллитровку и пару кусков черного хлеба. Под стаканчик-другой пошел разговор. Не стану описывать его детали, их и невозможно описать в силу полнейшей нецензурности речи всех участников, кроме одного, жалкими потугами пытавшегося соответствовать общей стилистике. Нематерных слов в лексиконе моих радушных гостеприимцев не оказалось ни одного, а при том речь была содержательна и богата смыслами. Говорили о здоровье (признался, что я врач из далекой Москвы), об огороде, о дровах, о грибах-ягодах, об охоте, о погоде, о водке, о чертях и леших, которые тут, как объяснили мне, водились в немалом числе. Вспоминали разные истории. В углу над столом висела икона Богоматери.

Осмелев под хмельком, я спросил у супругов, зачем они так неустанно ругаются матом, да еще и при детях, которые тоже не отстают. Вопрос озадачил и удивил. Ответ, перевод с матерного: мы не ругаемся. Мы просто говорим. Мы всегда так говорим. У нас все так всегда говорят. Это наш язык. У других, которые там живут (неопределенный жест в сторону леса), языки другие.  Но мы их языки понимаем, а они наш. Тебе в нашем языке что-то не нравится? Мат – это что такое?

Тут смекнул я, что эти милые искренние люди всего лишь говорят на своем местном диалекте, построенном исключительно на обсценной лексике, а понятия «мат» у них просто нет. Спросил: как называется ваша деревня? Как заселялась и строилась, когда, кем?
Ответ перевод с матерного: Матросово наша деревня. Сперва, при царе еще, был тут хутор, Матросов хутор, называли его и Рыжов угол, по цвету волос первооснователя. Матрос один рыжий во времена оны за какой-то проступок был отправлен на каторгу, сбежал и здесь поселился, избу построил, жену взял из ближайшего селения. Пошли у них дети, повыросли, пообженились, пообстроились, потом внуки...  Так и получилась деревня Матросово, половина людей здесь рыжие.


Все выстроилось в логическую взаимосвязь: на каком языке праотец матрос-каторжник говорил, на таком и потомки – с развитием, с разработками.

Ранним утром Николай с Валентиной опохмелились, поднесли маленькую старичку, предложили и мне, я отказался (опохмелился всего раз в жизни, экспериментально, чтобы проверить in vivo заверенную всеми  врачебными и психофизиологическими инстанциями прописку в алкоголизме: «с утра выпил – весь день свободен»). Заторопился домой. Как попасть к моей деревеньке или выйти на дорогу, дающую на это надежду, хозяева, как я понял после их долгих заботливых объяснений, не знали, да и о соседних с ней населенных пунктах не слыхивали; посоветовали поспрошать по другим домам. Послушал совета, обошел избы. Обитатели оных, все, к кому обращался, и трезвые, и уже с утречка поддатые, говорили ровно на том же матопроизводном наречии, и каждый словоохотливо, с горячим участием объяснял, как идти неведомо куда. Отправился наудачу, к закату добрался.


Продолжение следует