Владимир Леви (drlevi) wrote,
Владимир Леви
drlevi

Category:

САМОВОЛКА, отрывок из новой дополненной книги MEMENTO

Выписки из истории автора

Чем ближе к Тишине, тем веселей иду
к тебе, Творец миров. Я милости не жду,
прошу лишь одного: не дай с дороги сбиться
и вновь родиться здесь, в земном аду
.
(из подражаний Хайаму)

С реальностью самоубийства я столкнулся раньше, чем стал психиатром. В нашей семье ушли из этого мира в самовольную отлучку (как солдаты говорят, в самоволку) трое: Израиль Леви, мой дед по отцу, двоюродная сестра Таня Клячко и ее мать, Елена Николаевна Пинская – жена маминого старшего брата Юрия Аркадьевича Клячко.

Выписка первая. Леви ли я?
Дедушку Израиля ясно не помню: после моего рождения мама и папа жили со мной у маминых родителей, с папиными виделись не часто. Что-то похожее на отдаленные воспоминания всплывает только при рассматривании немногочисленных фотографий. Светловолосый, лицо общеевропейского типа, широкое и коротконосое, без признаков национальной специфики; к пожилому возрасту волосы посерели, а в лице проступило нечто совиное. Серые глаза смотрят тяжело, с какой-то свинцово-непроницаемой безысходностью. На одной фотографии, где стоит в майке и трусах, видно, что сложен как боксер супертяжелого веса: громадного роста, мускулистый, могучий.
Бабушка Анна, жена Израиля (помню ее хорошо, намного деда пережила) рассказывала, что в местечке Новополтавка, недалеко от города Николаева, где они жили в смешанной еврейско-немецкой колонии, дед с юности славился силой и имел прозвище «полтора жида». Характера был серьезного. Однажды поздним вечером они, еще молодожены, возвращались с прогулки и повстречались с двумя здоровенными подвыпившими парнями. Один с бранью ударил деда, другой попытался облапить бабушку. В следующее мгновение оба оказались в воздухе, поднятые за шивороты дедовой правой рукой и левой. Стукнув молодцов друг об дружку лбами, дедушка перебросил их через ближайший забор – отлежаться.
Работал Израиль всю жизнь слесарем по металлу, был хорошим ремонтником. (До сих пор пользуюсь некоторыми его инструментами для домашних поделок.) Молчаливый работяга. Не пил, не курил, не смеялся и не шутил. С детьми был строг, иногда суров: увидев пятнадцатилетнего папу с папиросой во рту, немедленно крепко его выпорол. Больше папа не курил никогда.

Был в трудовой деятельности деда забавный, немножко мистический для меня эпизод: пометил, сам того не зная, будущее место работы своего внука. В конце двадцатых и начале тридцатых годов большевики усиленно продвигали на руководящие должности рабоче-крестьянские кадры. Деда тоже, как пролетария, решили продвинуть: приняли в партию и направили парторгом в знаменитую московскую психиатрическую больницу имени Кащенко. Кем мог там руководить слесарь, кого идеологически направлять?.. Вступив в должность, новоявленный партийный начальник решил для начала познакомиться  с обстановкой в самом трудном отделении – мужском буйном, и пошел с докторами на утренний обход раньше, чем обычно такие обходы делаются – во время завтрака: хотел проверить, чем больных кормят. Пока пробовал кашу, сзади подскочил возбужденный пациент, вскричал радостно: «Ха, буйвол какой!» и вылил деду на голову ведро горячего киселя. Обход на этом закончился, а с ним и дедушкина партийная карьера: уволился и вернулся к слесарному ремеслу. Через тридцать лет в этом самом буйном отделении больницы имени Кащенко началась моя психиатрическая служба. Я не знал, что дед там до меня уже денек потрудился, узнал позже, от тети Раи, папиной младшей сестры.

Папа рассказывал мне о дедушке мало и неохотно – то ли потому, что у них не было отцовско-сыновней дружбы, то ли потому, что хотел скрыть, как закончилась его жизнь. Уже взрослым я узнал от Раи, что драмой жизни деда с детства было отвержение его отцом, моим (?) прадедом. Вопросительный знак после «моим» сейчас объясню. Прадедушка Леви был человеком набожным и состоятельным: имел во владении  виноградники и богатый дом. Красавица жена была намного его моложе. Нарожала ему кучу детей. Из них один лишь Израиль оказался светловолосым и светлоглазым, ни на кого не похожим. И прадед решил, что это не его ребенок, а от соседа немца. Так ли это было в действительности, не знает никто, дело темное. Фамилию свою прадед блондинистому ребенку дал, вместе с самым что ни на есть еврейским именем, но после 10-летнего возраста удалил его из семьи – отдал в подмастерья какому-то ремесленнику и больше на порог не пускал. Мать-прабабушка, братья и сестры втихомолку продолжали с Израилем общаться; но прадед оставался непреклонным. Детей Израиля, папу и тетю Раю, в дом к нему тоже никогда не пускали.

Дед покончил с собой 59 лет отроду во время войны, находясь в эвакуации в городе Кирове. Работал там на военном заводе. С ним была бабушка Анна, а папа и тетя Рая защищали от фашистов Москву. Что случилось, почему дед импульсивно выпил какую-то отраву, от которой умер в ужасных муках, толком узнать от бабушки не удалось, она уходила от этих разговоров. Папа и Рая тоже отмалчивались. Удалось понять только, что на работе произошел конфликт, в чем-то его несправедливо обвинили. В редких и коротких письмах деда этого времени явственна тоска – не в скупых корявых словах, а в самой их скупости, в непроницаемости междусловий. Думаю, детонатором суицидального взрыва  послужила застарелая боль безнадежной детской отверженности.
Дед Израиль, в отличие от часто снящегося деда по маме, Аркадия Клячко, мне ни разу запомненно не снился; но незримое присутствие его, а иногда и помощь с юности органически ощущаю, особенно в драках и мужских ручных работах, которые очень люблю. Тайна его судьбы уже не болит во мне, как долго болела, а принялась душой как моя жизненная данность, вместе с вопросом биологического самотождества – Леви ли я, или человек с неизвестной фамилией и восьмушкой германской крови. Может, какое-нибудь продвинутое генетическое исследование могло бы это легко прояснить, но какая, в сущности, разница. Пушкин вот точно был на восьмушку немец – по прабабушке Христине Шеберг, жене эфиопа Абрама Ганнибала, вносителя еще одной его восьмушки, темнокожей –  и что?.. 

Дальнейший рассказ веду в режиме диалога с собеседницей Ольгой Катенковой.


Выписка вторая.  Душа и мозг: материнская плата.
Это прошлое еще не не наступило.
Мириам Левилец
ВЛ - Таня была младшей дочерью моего дяди, Юрия Клячко, известного физико-химика.
ОК – Клячко – фамилия, вашим читателям знакомая.
– Да, я дал ее одному из героев книги «Нестандартный ребенок» – юному гению Владику Клячко. Юрий Аркадьевич тоже был своего рода гением, у него была безграничная память, потрясающая эрудиция и фантастическая умственная вместимость. Но характер и судьба совершенно иные. О жизни его можно написать захватывающий роман, а по научным изысканиям, и ныне не устарелым, получившим многоветвистое развитие в трудах других ученых, составить полезную обзорную монографию. Только вряд ли кто-нибудь за это возьмется.
– А вы?
– Не рискну. От областей его исследований слишком далек. А к семейной истории, наоборот, слишком близок.
Таня, любимая дяди Юрина дочка и моя любимая кузина, заболела психически с 13 лет.
– В одной из ранних книг вы об этом рассказывали.
– Далеко не все; теперь расскажу побольше, но тоже еще не все, ибо живы другие родные люди, которых это касается непосредственно и болезненно.
Таня была старше меня на два с половиной года, дружили мы с малолетства, душевно были очень близки. По характеру была существом солнечным: добрая, общительная, веселая и смешливая, нежно преданная родным и друзьям. Никакой замкнутости, никаких странностей, всегда адекватная, эмоционально теплая. И умненькая была, не поверхностная, вникающая, любила читать. С живым воображением, с юмором. На этом мы особо сошлись: вместе сочиняли разные диковинные и смешные истории про людей и зверей, разыгрывали в лицах, продолжали и усложняли, как  сериалы, создавали целые миры.
Были у нас и сокровенные детские мечты, и тайны от взрослых. Однажды признались друг другу в любви и поклялись всю жизнь дружить, а в старости пожениться.
–  Почему в старости?
–  Мы уже знали, что братьям и сестрам жениться не разрешают (друг дружку считали не двоюродными, а родными). Но в глубокой старости, решили мы, пожениться можно и брату с сестрой. 
–  Лет в восемьдесят?
–  Пораньше – в тридцать. Нам этот возраст казался уже преклонным.  
И вот пришел к Тане подростковый возраст – тринадцать лет. Мне было десять с половиной – еще  ребенок; а Таня к этому времени уже приобрела признаки девушки, стала тонко красивой лицом, но телом, рано обретшим женственность, немного неуклюжей. Спортивности в ней не было никакой, девчоночьего кокетства тоже никогда не было.
Что-то странное стало с Таней происходить, сперва изредка, потом чаще и чаще.
В первый раз я это увидел за общесемейным обедом. За столом сидели двое взрослых друзей семьи, дядя Юра с женой  Леной, еще двое их детей – старшая сестра Ирина и брат Саша – и мои родители со мной. Весело беседовали, шутили, смеялись. Внезапно, ни с того, ни с сего, Таня резко поднялась, лицо сделалось бледно-каменным, руки со сжатыми кулаками вытянулись вдоль тела. Зажмурила глаза и застыла.
– Таня, перестань! Прекрати сейчас же! – повелительно закричала рядом сидевшая тетя Лена, схватила ее за руки, затрясла, попыталась усадить. Таня в ответ ни слова, продолжала стоять столбиком, еще сильней зажмурилась, втянула голову в плечи и начала мелко дрожать. Так прошло секунд пятнадцать, затем открыла глаза и, опустив голову, медленно села.
С минуту все оцепенело молчали, повисло тяжелое напряжение. Я подумал было, что Таня разыгрывает какую-то сценку, шутя кого-то изображает; потом испугался. Дядя Юра, всегдашний неутомимый король застольных бесед, первым прервал молчание – с места в карьер натужно рассказал очередную байку; один из друзей вяло отозвался своей, разговор худо-бедно возобновился, обед продолжился. Таня сидела молча, отрешенно, ни на кого не глядя; тетя Лена подкладывала в тарелку: – «Ешь… Ешь!» Таня механически пыталась что-то жевать. Я смотрел на нее и ничего не понимал. Успел понять только, что такое уже случалось не раз.
– Что это было? Вид судорожного припадка?
– Нет, на так называемый малый эпилептический припадок похоже было лишь внешне; сознания Таня не теряла, природа этих состояний была другая.
То застывать, закрывая глаза и сжимая ладони, то улиточно ползать по полу, то глухо молчать целыми днями, то вдруг хохотать, то молиться на коленях в туалете и целовать унитаз, и тому подобное, заставляли ее особые переживания, которые она никому не открывала.
Родные ничего не понимали, страдали и ужасались; сверстники пугались, смеялись; подруги по-тихому отстранялись; врачи видели только внешний неадекват, внутрь не вникали и ставили, конечно, диагноз «шизофрения».

Мне единственному через некоторое время поведала Таня свои переживания. Я очень на этом настаивал, упрашивал, умолял, и вот однажды летом, в саду на даче, она решилась открыться.
– Сейчас спрошу разрешения… (Полуотвернулась от меня, сжала кулаки, зажмурила глаза и застыла.)… Да, можно. Можно тебе сказать…Ты, наверно, все равно не поверишь. Есть ВЕЛИКАЯ СИЛА. Невидимая ВЕЛИКАЯ СИЛА…
– Чего-чего?
– Как тебе объяснить, ты  не чувствуешь. А  со мной это разговаривает. Внутри меня. Внутри головы. И управляет. Всем управляет, что я делаю. Велит мне что-то делать, а что-то нет. Я прошу, умоляю, чтобы никому не было плохо. Чтобы все были живы и здоровы. Чтобы всем было хорошо.
– Да нет никакой такой силы, ты что? Какая еще там сила?
– Ну вот, так и знала. Не веришь мне.
– Верю. Но это тебе кажется, понимаешь? Кажется. Ты все это со страху… Ты ведь ее боишься, да, силу эту?
– Боюсь… Нет, просто знаю. Это власть над всем. Может все.
– И убить?
– Да, если захочет.  Я за маму, папу, Сашу и Ирину прошу. (Брат-близнец и старшая сестра –  ВЛ) Чтобы им плохо не было. И за тебя.
– Да не боюсь я никакой твоей силы, нет ничего такого! Это все только в голове у тебя, это ты вообразила себе, это чепуха, чушь,  ерунда, фигня!
– Ты просто не знаешь...
Много у нас было потом таких разговоров. У Великой Силы были еще обозначения:  Господин, Главный Хозяин; пару раз было произнесено: Всемогущий... Худо-бедно, на уровне детского разумения до меня дошло, что в голове у Тани образовался какой-то собственный страшный мир, для нее абсолютно реальный; но и связь с прежней, с нашей реальностью остается, связь обнадеживающая и мучительная. Я видел, что власть «Великой Силы» приносит ей ужасные страдания, и не оставлял страстных попыток переубедить. На какое время доводы действовали – Таня начинала верить мне, светлела, но вскоре опять затмевалась.
– Это был бред?
– Конечно. Болезненный, клинический бред. Уместно заметить здесь, что клинический бред – лишь одна из малочисленных разновидностей бреда в широком понимании. Прочие разновидности, коим несть числа и края, можно объединить  словом общественный.
– Бред вылечивается, проходит? Можно его победить, хоть иногда?
– В отличие от бреда общественного, бред индивидуальный победить личными усилиями иногда можно. Не напрямик – не лобовым наступлением, не попытками переубедить, а подкопом из глубины, подрывом эмоциональных корней.
– Как же добираться до этих корней?
– Если бы мы знали это наверняка, психиатрия была бы совсем иной, а скоро стала бы и вовсе не нужной. Пока же, как и во времена Гиппократа, лечение бреда можно сравнить с поиском черной кошки в темной комнате или с пальбой из орудий по невидимому врагу во тьму пространства неизвестной величины. Со времен Гиппократа возросло разнообразие орудий, из которых палят, но тьма все так же густа.
–  И все же – во врага иногда и в темноте попадают?  
– Попадают, случается. Вопрос – какою ценой. Иногда удается снять бред лекарствами, но с риском тяжких побочек. Еще худшие последствия – устранение сумасшествия вместе с большой частью ума – влекли за собой запрещенные ныне у нас (но не во всем мире) психохирургические вмешательства и официально еще не запрещенные, но практически не применяемые электрошоки и инсулиновые комы. Иногда срабатывают психодраматические и мистериальные методы, включая и церковное «изгнание бесов». Иногда – всего надежнее, но и всего труднее по осуществлению – благодатным оказывается внушающее воздействие врачебно-человеческого окружения, пронизанного одухотворенной любовью, – то, что Моцарт российской психиатрии, великий Корсаков назвал «системой морального влияния» и что на рубеже 19 и 20 веков уникально воплотил в жизнь в своей клинике. Иногда не помогает ничто, просто лечит время и жизнь, если даются...
Состояния, подобные Таниному, во всем их разнообразии, получили у медиков грозное наименование «синдром Кандинского-Клерамбо». Первое из этих имен принадлежит прекрасному русскому психиатру Виктору Кандинскому, кровному родственнику пионера абстракционизма, великого художника Василия Кандинского. Второе – превосходному французскому доктору. Оба врача были разносторонне талантливы, оба больны душевно, оба, несмотря на это,  продолжали интеллектуально развиваться, сохранили работоспособность и оставили миру драгоценные исследовательские описания собственных болезней. Оба  покинули этот мир самовольно: Кандинский  в сорок лет, Клерамбо в шестьдесят два.
– …
Психиатры – не те сапожники, которым годятся собственные сапоги.
– Вам,  ребенку антирелигиозного советского времени, конечно, не приходило в голову, что на Таню могла действовать нечистая сила?..
– Смутные мыслишки такого рода шевелились. Я  утаскивал украдкой взрослые книги, попадалось что-то и про демонов и чертей. Подозревал иногда, что к Тане пристает какой-то невидимый злобный дьявол. 
Приписать подобное состояние действию злого духа очень легко – кто же еще и с какой целью будет так мучить безвинную девочку, так над ней издеваться?.. Будь у меня в те детские годы религиозный менталитет, воспитанный окружением, я бы, наверное, ни капельки не сомневался, что это делает злой дух. Такая версия и для взрослого неверующего скептика, хотя и не доказуема, но и не опровергаема. Само понятие «болезнь» разумеет вторжение в живое существо некоей посторонней враждебной сущности.
– Но ведь так и есть?
– Да, и всегда вопрос: как эту сущность найти, как ее понимать и что с нею делать. Болезнетворные агенты разной природы могут вторгаться в нас извне (вирусы, бактерии, отравляющие вещества, аллергены, вредные внушения), и возникать внутри – в теле, в мозгу (сбои генопрограмм, самоотравление шлаками жизнедеятельности, аутоаллергии, дурные мысли, конфликты побуждений, вредные самовнушения…). Но нередко случается, что болезнь есть, а виновника ее, решающую причину – обнаружить не удается. При психических расстройствах более чем в трех четвертях случаев так и  бывает.
– Вы допускаете, что некоторые  из болезнетворных агентов могут проникать  в нас из других измерений? С уровней бытия, пока еще не доступных научному пониманию?
– Допустить могу. Но что дальше? Ни исключить это, ни доказать невозможно. А здравый смысл и врачебный опыт подсказывают, что прежде, чем  относить нечто к силам потусторонним, стоит повнимательнее исследовать действие  посюсторонних.
Мама Тани тетя Лена происходила из старинного русского княжеского рода, с прослеживаемой наследственной расположенностью к душевному неблагополучию. Оба ее родителя закончили свои дни в умопомрачении, рано оставив ее сиротой; были в роду и самоубийцы. Сама тетя Лена, педагог по образованию и призванию, женщина замечательно добрая, горячий друг, верная жена и самоотверженная мать, веселая, компанейская, умница,  талантливая – психически была совершенно нормальна, адекватна. Но человеком была трудным. Более всего для самой себя, но и окружающим доставалось: вспыльчивость, категоричность, необузданная ревнивость. В семье была деспотична, всех «строила». 
Много позже,  когда тетя Лена пришла ко мне, психиатру, уже как пациентка, я понял, какой тяжкий груз глубинной душевной боли она несла в себе еще с малолетства...
– Что же все-таки с Таней происходило, как это понять?
– Какой-то сбой мозговых настроек. Наверное, на почве наследственной предрасположенности.  Разладка тонкой внутренней организации мозга – ее «материнской платы», тайны которой еще не постигнуты. 
– Если генетика – значит, что-то роковое, чего нельзя избежать…
– Не роковое, а лишь временно непонятное. Семья наша по части психопатологии не какая-то выдающаяся, случай статистически средний. Не так-то легко отыскать семью, в которой с психиатрической наследственностью в обозримых поколениях (обозримо обычно не более трех, кроме собственного) полная чистота и порядок – это скорее исключение, чем правило. Психиатр, проработавший лет с десяток, знает, что и под самым цветущим благополучием и успешностью то и дело таятся взрывные бездны, ждущие своего часа. И когда в психиатрических историях болезни врачи, описывая анамнез – краткую сводку врачебно значимых жизненных событий – пишут стандартное «наследственность не отягощена», это означает лишь одно: пациент, его семья и родственники психогенетически не исследованы. Не отягощенной наследственности не бывает – она у каждого из нас так или эдак отягощена, ибо каждый несет в себе гены тысяч и тысяч предков, очень и очень разных.
Уже многие болезни, связанные с наследственной расположенностью, бывшие роковыми века и тысячелетия, врачи научились лечить и предупреждать, изучив их причины и механизмы.
– Механизмы – это биохимия и физиология? В данном случае мозговая?
– Не только. В развитии событий, именуемых болезнью,  участвует и мозг, и весь организм, снизу доверху, и вся совокупность отношений человека с окружающими и с самим собой.
Таню много лет мучили тяжеленные запоры и, как я потом узнал, изматывали предменструальные тяготы.  Когда кишечник удавалось наладить, обычно лишь ненадолго, улучшалось и настроение, и «Великая Сила» заметно слабела. Имела влияние и погода, и настроение домашних, и наше общение. На каком уровне таилось решающее звено, не ведал никто.
Через годы, когда Таня уже ушла в мир иной, я понял, что мозг ее в наплывах болезни работал на интенсивнейшей отрицательной обратной связи – что-то похожее на размыкание рычага в экспериментах на животных, когда электрод вставлен в адскую зону. А тогда, в детстве – видел и с болью чувствовал, как ей жутко, но был уверен, что она просто заблуждается, упорствует в глупой фантазии.
Детское неверие в болезнь помогало мне ей помогать. Пока Таню не начали каждый год подолгу держать в психбольницах, мы много времени проводили вместе – играли, болтали, дурачились, говорили и на серьезные темы, спорили. В самые затменные полосы (она это называла: «пришло состояние») я всячески ее развлекал, смешил, тормошил, сочинял специально для нее рисованные книжки в стихах.
Одним летом, когда мы снова жили вместе на даче и общими фантазийными силами придумывали и разыгрывали многосерийную психодраматическую сказку про наших альтер эго – принцессу Никудашу и принца Нехочука, общение наше дало особо заметный лечебный результат. «Великая Сила» почти перестала  донимать Таню, в моем присутствии вообще больше не появлялась. Таня повеселела, начала наверстывать упущенное по школьной программе. 
Прервала эту, как выразились бы психиатры, ремиссию материнская ревность. Внезапно тетя Лена запретила мне общаться с Танюшкой.  Ни тогда, ни потом, когда Таню мы уже потеряли, я не решился спросить ее – почему. Догадываюсь, что она заподозрила в наших отношениях эротический подтекст. Таковой моментами бывал в детских масштабах, но тетя могла нафантазировать лишнего.
– …
– Началось семилетнее путешествие по психбольницам. Таню лечили тяжелыми нейролептиками. Долечили до состояния, закончившегося самоубийством.
– ?!..
– Как это нередко случается, катастрофа произошла как раз тогда, когда ждали обратного, когда стало вроде бы лучше. Тяжелые нейролептики пригасили бред, но привели к пассивно-депрессивному, «овощному» состоянию. Врачи добавили антидепрессант, из новых, уже хорошо себя зарекомендоваваших. Таня оживилась, начала понемногу читать, охотней общаться; говорила, что не хочет оставаться инвалидом (ей оформили инвалидность по психзаболеванию), хочет продолжить учебу. В этом обнадеживающем состоянии ее в очередной раз выписали из больницы и отвезли жить на дачу. Там возилась в саду, гуляла, читала книги. Иногда приходилось по нескольку часов оставаться одной – все домашние были людьми занятыми. Таня никогда не жаловалась на одиночество; но я знал, что она его больно чувствовала – одиночество непонятости – еще тогда, когда напасть только начиналась.
В теплый августовский вечер уютный, обжитой и гостеприимный дачный дом семьи Клячко, где гостевал иногда с родителями и я, оказался пустым.  Нашли на столе бумажку с единственным словом, написанным Таниным почерком: УТОНУТЬ. Бросились искать и скоро нашли неподалеку, в маленькой речке, с тяжелым камнем, привязанным к шее.
Я тогда после первого курса мединститута работал в  студотряде на целине, в Казахстане. О случившемся узнал, вернувшись глубокой осенью. Не раз и потом бывало – стоит уехать подальше, как с кем-то близким случается…
– Если бы ваше общение с Таней не прервалось, она бы осталась жить?
– Да, осталась бы. Я, ребенком будучи, хоть и не понимал ее, как и другие, как и она себя, – но принимал без внутреннего заслона, без отчуждающей самозащиты от ее неадекватности. Был живым мостиком между жестоким миром ее болезни и жестоким здоровым миром. Уверен, наша душевная связь и дальше не дала бы ей чувствовать себя одинокой.
Уверен и в том, что при настоящем, проникновенном врачебном подходе, при точном подборе лекарственной поддержки в гибком сочетании с поддержкой душевной, Таня прошла бы через болезнь к новому здоровью. Смогла бы, повзрослев, жить  полной жизнью и дожить до сегодня. 
– Как родные перенесли случившееся?
– Все были страшно потрясены, всех придавило. У дяди Юры вскоре началась полоса тяжелых неладов со здоровьем, было несколько инфарктов, чуть не отправился на тот свет, но выдержал и дожил до глубокой старости. И тетя Лена выдержала – у нее оставалось, для кого жить: еще двое детей и любимый муж. Но через несколько лет и она отправилась вслед за Танюшкой.
Всю жизнь эта красивая сильная женщина бурно ревновала своего супруга по пустяковым поводам и совсем без. Дядя Юра не был ни красавцем, ни ходоком-бабником, но был блестящим доминантным мужчиной, самоуверенным, остроумным, отлично сложенным, с могучим голосом. Дамы от него восторженно млели, ему это нравилось. И вот – когда тете Лене подошло к пятидесяти, а незаживающая рана потери дочки  горела  все той же болью –  вскрылся повод не пустяковый: любовница. Связь неглубокая, быстро прекратившаяся, но для тети Лены более чем достаточная, чтобы низвергнуться в пучину невыносимого ада.
С мольбой о помощи пришла, даже можно сказать, приползла ко мне. «Болит душа, Володечка, ужасно болит... Понимаю, не стоит оно того, но болит, болит... черно все внутри.... жить невозможно...» Я в то время был аспирантом на кафедре психиатрии, уже занимался врачебным гипнозом. Несколькими сеансами удалось взять эту адскую черноту в кольцо мощных внушений, окружить защитной стеной. Но провал в глубину остался...
Прошло несколько месяцев, и вдруг в жаркий летний день (опять время разъездов, опять я был далеко) бывшая Юрина любовница позвонила. По домашнему телефону. Просто так – взяла и позвонила. Трубку сняла тетя Лена. Что-то невнятное, но голос ее… Трубку бросила.
Несколько дней мучений, а потом все. Утопилась на даче, в той самой речке, где утонула Таня.
– Общение с Таней стало вашим первым опытом психотерапии…
и главным побуждением заниматься тем, чем занимаюсь. После потери Тани я оставил занятия в студенческом кружке физиологии; два года думал и выбрал психиатрию: единственную (кроме реаниматологии и патоанатомии) медицинскую специальность, где самоубийцами приходится заниматься по долгу службы. А после прощания с тетей Леной начал писать свою первую книгу...
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 26 comments