Previous Entry Share Next Entry
САМОВОЛКА, отрывок из новой дополненной книги MEMENTO
drlevi
Выписки из истории автора

Чем ближе к Тишине, тем веселей иду
к тебе, Творец миров. Я милости не жду,
прошу лишь одного: не дай с дороги сбиться
и вновь родиться здесь, в земном аду
.
(из подражаний Хайаму)

С реальностью самоубийства я столкнулся раньше, чем стал психиатром. В нашей семье ушли из этого мира в самовольную отлучку (как солдаты говорят, в самоволку) трое: Израиль Леви, мой дед по отцу, двоюродная сестра Таня Клячко и ее мать, Елена Николаевна Пинская – жена маминого старшего брата Юрия Аркадьевича Клячко.

Выписка первая. Леви ли я?
Дедушку Израиля ясно не помню: после моего рождения мама и папа жили со мной у маминых родителей, с папиными виделись не часто. Что-то похожее на отдаленные воспоминания всплывает только при рассматривании немногочисленных фотографий. Светловолосый, лицо общеевропейского типа, широкое и коротконосое, без признаков национальной специфики; к пожилому возрасту волосы посерели, а в лице проступило нечто совиное. Серые глаза смотрят тяжело, с какой-то свинцово-непроницаемой безысходностью. На одной фотографии, где стоит в майке и трусах, видно, что сложен как боксер супертяжелого веса: громадного роста, мускулистый, могучий.
Бабушка Анна, жена Израиля (помню ее хорошо, намного деда пережила) рассказывала, что в местечке Новополтавка, недалеко от города Николаева, где они жили в смешанной еврейско-немецкой колонии, дед с юности славился силой и имел прозвище «полтора жида». Характера был серьезного. Однажды поздним вечером они, еще молодожены, возвращались с прогулки и повстречались с двумя здоровенными подвыпившими парнями. Один с бранью ударил деда, другой попытался облапить бабушку. В следующее мгновение оба оказались в воздухе, поднятые за шивороты дедовой правой рукой и левой. Стукнув молодцов друг об дружку лбами, дедушка перебросил их через ближайший забор – отлежаться.
Работал Израиль всю жизнь слесарем по металлу, был хорошим ремонтником. (До сих пор пользуюсь некоторыми его инструментами для домашних поделок.) Молчаливый работяга. Не пил, не курил, не смеялся и не шутил. С детьми был строг, иногда суров: увидев пятнадцатилетнего папу с папиросой во рту, немедленно крепко его выпорол. Больше папа не курил никогда.

Был в трудовой деятельности деда забавный, немножко мистический для меня эпизод: пометил, сам того не зная, будущее место работы своего внука. В конце двадцатых и начале тридцатых годов большевики усиленно продвигали на руководящие должности рабоче-крестьянские кадры. Деда тоже, как пролетария, решили продвинуть: приняли в партию и направили парторгом в знаменитую московскую психиатрическую больницу имени Кащенко. Кем мог там руководить слесарь, кого идеологически направлять?.. Вступив в должность, новоявленный партийный начальник решил для начала познакомиться  с обстановкой в самом трудном отделении – мужском буйном, и пошел с докторами на утренний обход раньше, чем обычно такие обходы делаются – во время завтрака: хотел проверить, чем больных кормят. Пока пробовал кашу, сзади подскочил возбужденный пациент, вскричал радостно: «Ха, буйвол какой!» и вылил деду на голову ведро горячего киселя. Обход на этом закончился, а с ним и дедушкина партийная карьера: уволился и вернулся к слесарному ремеслу. Через тридцать лет в этом самом буйном отделении больницы имени Кащенко началась моя психиатрическая служба. Я не знал, что дед там до меня уже денек потрудился, узнал позже, от тети Раи, папиной младшей сестры.

Папа рассказывал мне о дедушке мало и неохотно – то ли потому, что у них не было отцовско-сыновней дружбы, то ли потому, что хотел скрыть, как закончилась его жизнь. Уже взрослым я узнал от Раи, что драмой жизни деда с детства было отвержение его отцом, моим (?) прадедом. Вопросительный знак после «моим» сейчас объясню. Прадедушка Леви был человеком набожным и состоятельным: имел во владении  виноградники и богатый дом. Красавица жена была намного его моложе. Нарожала ему кучу детей. Из них один лишь Израиль оказался светловолосым и светлоглазым, ни на кого не похожим. И прадед решил, что это не его ребенок, а от соседа немца. Так ли это было в действительности, не знает никто, дело темное. Фамилию свою прадед блондинистому ребенку дал, вместе с самым что ни на есть еврейским именем, но после 10-летнего возраста удалил его из семьи – отдал в подмастерья какому-то ремесленнику и больше на порог не пускал. Мать-прабабушка, братья и сестры втихомолку продолжали с Израилем общаться; но прадед оставался непреклонным. Детей Израиля, папу и тетю Раю, в дом к нему тоже никогда не пускали.

Дед покончил с собой 59 лет отроду во время войны, находясь в эвакуации в городе Кирове. Работал там на военном заводе. С ним была бабушка Анна, а папа и тетя Рая защищали от фашистов Москву. Что случилось, почему дед импульсивно выпил какую-то отраву, от которой умер в ужасных муках, толком узнать от бабушки не удалось, она уходила от этих разговоров. Папа и Рая тоже отмалчивались. Удалось понять только, что на работе произошел конфликт, в чем-то его несправедливо обвинили. В редких и коротких письмах деда этого времени явственна тоска – не в скупых корявых словах, а в самой их скупости, в непроницаемости междусловий. Думаю, детонатором суицидального взрыва  послужила застарелая боль безнадежной детской отверженности.
Дед Израиль, в отличие от часто снящегося деда по маме, Аркадия Клячко, мне ни разу запомненно не снился; но незримое присутствие его, а иногда и помощь с юности органически ощущаю, особенно в драках и мужских ручных работах, которые очень люблю. Тайна его судьбы уже не болит во мне, как долго болела, а принялась душой как моя жизненная данность, вместе с вопросом биологического самотождества – Леви ли я, или человек с неизвестной фамилией и восьмушкой германской крови. Может, какое-нибудь продвинутое генетическое исследование могло бы это легко прояснить, но какая, в сущности, разница. Пушкин вот точно был на восьмушку немец – по прабабушке Христине Шеберг, жене эфиопа Абрама Ганнибала, вносителя еще одной его восьмушки, темнокожей –  и что?.. 

Дальнейший рассказ веду в режиме диалога с собеседницей Ольгой Катенковой.


Выписка вторая.  Душа и мозг: материнская плата.
Это прошлое еще не не наступило.
Мириам Левилец
ВЛ - Таня была младшей дочерью моего дяди, Юрия Клячко, известного физико-химика.
ОК – Клячко – фамилия, вашим читателям знакомая.
– Да, я дал ее одному из героев книги «Нестандартный ребенок» – юному гению Владику Клячко. Юрий Аркадьевич тоже был своего рода гением, у него была безграничная память, потрясающая эрудиция и фантастическая умственная вместимость. Но характер и судьба совершенно иные. О жизни его можно написать захватывающий роман, а по научным изысканиям, и ныне не устарелым, получившим многоветвистое развитие в трудах других ученых, составить полезную обзорную монографию. Только вряд ли кто-нибудь за это возьмется.
– А вы?
– Не рискну. От областей его исследований слишком далек. А к семейной истории, наоборот, слишком близок.
Таня, любимая дяди Юрина дочка и моя любимая кузина, заболела психически с 13 лет.
– В одной из ранних книг вы об этом рассказывали.
– Далеко не все; теперь расскажу побольше, но тоже еще не все, ибо живы другие родные люди, которых это касается непосредственно и болезненно.
Таня была старше меня на два с половиной года, дружили мы с малолетства, душевно были очень близки. По характеру была существом солнечным: добрая, общительная, веселая и смешливая, нежно преданная родным и друзьям. Никакой замкнутости, никаких странностей, всегда адекватная, эмоционально теплая. И умненькая была, не поверхностная, вникающая, любила читать. С живым воображением, с юмором. На этом мы особо сошлись: вместе сочиняли разные диковинные и смешные истории про людей и зверей, разыгрывали в лицах, продолжали и усложняли, как  сериалы, создавали целые миры.
Были у нас и сокровенные детские мечты, и тайны от взрослых. Однажды признались друг другу в любви и поклялись всю жизнь дружить, а в старости пожениться.
–  Почему в старости?
–  Мы уже знали, что братьям и сестрам жениться не разрешают (друг дружку считали не двоюродными, а родными). Но в глубокой старости, решили мы, пожениться можно и брату с сестрой. 
–  Лет в восемьдесят?
–  Пораньше – в тридцать. Нам этот возраст казался уже преклонным.  
И вот пришел к Тане подростковый возраст – тринадцать лет. Мне было десять с половиной – еще  ребенок; а Таня к этому времени уже приобрела признаки девушки, стала тонко красивой лицом, но телом, рано обретшим женственность, немного неуклюжей. Спортивности в ней не было никакой, девчоночьего кокетства тоже никогда не было.
Что-то странное стало с Таней происходить, сперва изредка, потом чаще и чаще.
В первый раз я это увидел за общесемейным обедом. За столом сидели двое взрослых друзей семьи, дядя Юра с женой  Леной, еще двое их детей – старшая сестра Ирина и брат Саша – и мои родители со мной. Весело беседовали, шутили, смеялись. Внезапно, ни с того, ни с сего, Таня резко поднялась, лицо сделалось бледно-каменным, руки со сжатыми кулаками вытянулись вдоль тела. Зажмурила глаза и застыла.
– Таня, перестань! Прекрати сейчас же! – повелительно закричала рядом сидевшая тетя Лена, схватила ее за руки, затрясла, попыталась усадить. Таня в ответ ни слова, продолжала стоять столбиком, еще сильней зажмурилась, втянула голову в плечи и начала мелко дрожать. Так прошло секунд пятнадцать, затем открыла глаза и, опустив голову, медленно села.
С минуту все оцепенело молчали, повисло тяжелое напряжение. Я подумал было, что Таня разыгрывает какую-то сценку, шутя кого-то изображает; потом испугался. Дядя Юра, всегдашний неутомимый король застольных бесед, первым прервал молчание – с места в карьер натужно рассказал очередную байку; один из друзей вяло отозвался своей, разговор худо-бедно возобновился, обед продолжился. Таня сидела молча, отрешенно, ни на кого не глядя; тетя Лена подкладывала в тарелку: – «Ешь… Ешь!» Таня механически пыталась что-то жевать. Я смотрел на нее и ничего не понимал. Успел понять только, что такое уже случалось не раз.
– Что это было? Вид судорожного припадка?
– Нет, на так называемый малый эпилептический припадок похоже было лишь внешне; сознания Таня не теряла, природа этих состояний была другая.
То застывать, закрывая глаза и сжимая ладони, то улиточно ползать по полу, то глухо молчать целыми днями, то вдруг хохотать, то молиться на коленях в туалете и целовать унитаз, и тому подобное, заставляли ее особые переживания, которые она никому не открывала.
Родные ничего не понимали, страдали и ужасались; сверстники пугались, смеялись; подруги по-тихому отстранялись; врачи видели только внешний неадекват, внутрь не вникали и ставили, конечно, диагноз «шизофрения».

Мне единственному через некоторое время поведала Таня свои переживания. Я очень на этом настаивал, упрашивал, умолял, и вот однажды летом, в саду на даче, она решилась открыться.
– Сейчас спрошу разрешения… (Полуотвернулась от меня, сжала кулаки, зажмурила глаза и застыла.)… Да, можно. Можно тебе сказать…Ты, наверно, все равно не поверишь. Есть ВЕЛИКАЯ СИЛА. Невидимая ВЕЛИКАЯ СИЛА…
– Чего-чего?
– Как тебе объяснить, ты  не чувствуешь. А  со мной это разговаривает. Внутри меня. Внутри головы. И управляет. Всем управляет, что я делаю. Велит мне что-то делать, а что-то нет. Я прошу, умоляю, чтобы никому не было плохо. Чтобы все были живы и здоровы. Чтобы всем было хорошо.
– Да нет никакой такой силы, ты что? Какая еще там сила?
– Ну вот, так и знала. Не веришь мне.
– Верю. Но это тебе кажется, понимаешь? Кажется. Ты все это со страху… Ты ведь ее боишься, да, силу эту?
– Боюсь… Нет, просто знаю. Это власть над всем. Может все.
– И убить?
– Да, если захочет.  Я за маму, папу, Сашу и Ирину прошу. (Брат-близнец и старшая сестра –  ВЛ) Чтобы им плохо не было. И за тебя.
– Да не боюсь я никакой твоей силы, нет ничего такого! Это все только в голове у тебя, это ты вообразила себе, это чепуха, чушь,  ерунда, фигня!
– Ты просто не знаешь...
Много у нас было потом таких разговоров. У Великой Силы были еще обозначения:  Господин, Главный Хозяин; пару раз было произнесено: Всемогущий... Худо-бедно, на уровне детского разумения до меня дошло, что в голове у Тани образовался какой-то собственный страшный мир, для нее абсолютно реальный; но и связь с прежней, с нашей реальностью остается, связь обнадеживающая и мучительная. Я видел, что власть «Великой Силы» приносит ей ужасные страдания, и не оставлял страстных попыток переубедить. На какое время доводы действовали – Таня начинала верить мне, светлела, но вскоре опять затмевалась.
– Это был бред?
– Конечно. Болезненный, клинический бред. Уместно заметить здесь, что клинический бред – лишь одна из малочисленных разновидностей бреда в широком понимании. Прочие разновидности, коим несть числа и края, можно объединить  словом общественный.
– Бред вылечивается, проходит? Можно его победить, хоть иногда?
– В отличие от бреда общественного, бред индивидуальный победить личными усилиями иногда можно. Не напрямик – не лобовым наступлением, не попытками переубедить, а подкопом из глубины, подрывом эмоциональных корней.
– Как же добираться до этих корней?
– Если бы мы знали это наверняка, психиатрия была бы совсем иной, а скоро стала бы и вовсе не нужной. Пока же, как и во времена Гиппократа, лечение бреда можно сравнить с поиском черной кошки в темной комнате или с пальбой из орудий по невидимому врагу во тьму пространства неизвестной величины. Со времен Гиппократа возросло разнообразие орудий, из которых палят, но тьма все так же густа.
–  И все же – во врага иногда и в темноте попадают?  
– Попадают, случается. Вопрос – какою ценой. Иногда удается снять бред лекарствами, но с риском тяжких побочек. Еще худшие последствия – устранение сумасшествия вместе с большой частью ума – влекли за собой запрещенные ныне у нас (но не во всем мире) психохирургические вмешательства и официально еще не запрещенные, но практически не применяемые электрошоки и инсулиновые комы. Иногда срабатывают психодраматические и мистериальные методы, включая и церковное «изгнание бесов». Иногда – всего надежнее, но и всего труднее по осуществлению – благодатным оказывается внушающее воздействие врачебно-человеческого окружения, пронизанного одухотворенной любовью, – то, что Моцарт российской психиатрии, великий Корсаков назвал «системой морального влияния» и что на рубеже 19 и 20 веков уникально воплотил в жизнь в своей клинике. Иногда не помогает ничто, просто лечит время и жизнь, если даются...
Состояния, подобные Таниному, во всем их разнообразии, получили у медиков грозное наименование «синдром Кандинского-Клерамбо». Первое из этих имен принадлежит прекрасному русскому психиатру Виктору Кандинскому, кровному родственнику пионера абстракционизма, великого художника Василия Кандинского. Второе – превосходному французскому доктору. Оба врача были разносторонне талантливы, оба больны душевно, оба, несмотря на это,  продолжали интеллектуально развиваться, сохранили работоспособность и оставили миру драгоценные исследовательские описания собственных болезней. Оба  покинули этот мир самовольно: Кандинский  в сорок лет, Клерамбо в шестьдесят два.
– …
Психиатры – не те сапожники, которым годятся собственные сапоги.
– Вам,  ребенку антирелигиозного советского времени, конечно, не приходило в голову, что на Таню могла действовать нечистая сила?..
– Смутные мыслишки такого рода шевелились. Я  утаскивал украдкой взрослые книги, попадалось что-то и про демонов и чертей. Подозревал иногда, что к Тане пристает какой-то невидимый злобный дьявол. 
Приписать подобное состояние действию злого духа очень легко – кто же еще и с какой целью будет так мучить безвинную девочку, так над ней издеваться?.. Будь у меня в те детские годы религиозный менталитет, воспитанный окружением, я бы, наверное, ни капельки не сомневался, что это делает злой дух. Такая версия и для взрослого неверующего скептика, хотя и не доказуема, но и не опровергаема. Само понятие «болезнь» разумеет вторжение в живое существо некоей посторонней враждебной сущности.
– Но ведь так и есть?
– Да, и всегда вопрос: как эту сущность найти, как ее понимать и что с нею делать. Болезнетворные агенты разной природы могут вторгаться в нас извне (вирусы, бактерии, отравляющие вещества, аллергены, вредные внушения), и возникать внутри – в теле, в мозгу (сбои генопрограмм, самоотравление шлаками жизнедеятельности, аутоаллергии, дурные мысли, конфликты побуждений, вредные самовнушения…). Но нередко случается, что болезнь есть, а виновника ее, решающую причину – обнаружить не удается. При психических расстройствах более чем в трех четвертях случаев так и  бывает.
– Вы допускаете, что некоторые  из болезнетворных агентов могут проникать  в нас из других измерений? С уровней бытия, пока еще не доступных научному пониманию?
– Допустить могу. Но что дальше? Ни исключить это, ни доказать невозможно. А здравый смысл и врачебный опыт подсказывают, что прежде, чем  относить нечто к силам потусторонним, стоит повнимательнее исследовать действие  посюсторонних.
Мама Тани тетя Лена происходила из старинного русского княжеского рода, с прослеживаемой наследственной расположенностью к душевному неблагополучию. Оба ее родителя закончили свои дни в умопомрачении, рано оставив ее сиротой; были в роду и самоубийцы. Сама тетя Лена, педагог по образованию и призванию, женщина замечательно добрая, горячий друг, верная жена и самоотверженная мать, веселая, компанейская, умница,  талантливая – психически была совершенно нормальна, адекватна. Но человеком была трудным. Более всего для самой себя, но и окружающим доставалось: вспыльчивость, категоричность, необузданная ревнивость. В семье была деспотична, всех «строила». 
Много позже,  когда тетя Лена пришла ко мне, психиатру, уже как пациентка, я понял, какой тяжкий груз глубинной душевной боли она несла в себе еще с малолетства...
– Что же все-таки с Таней происходило, как это понять?
– Какой-то сбой мозговых настроек. Наверное, на почве наследственной предрасположенности.  Разладка тонкой внутренней организации мозга – ее «материнской платы», тайны которой еще не постигнуты. 
– Если генетика – значит, что-то роковое, чего нельзя избежать…
– Не роковое, а лишь временно непонятное. Семья наша по части психопатологии не какая-то выдающаяся, случай статистически средний. Не так-то легко отыскать семью, в которой с психиатрической наследственностью в обозримых поколениях (обозримо обычно не более трех, кроме собственного) полная чистота и порядок – это скорее исключение, чем правило. Психиатр, проработавший лет с десяток, знает, что и под самым цветущим благополучием и успешностью то и дело таятся взрывные бездны, ждущие своего часа. И когда в психиатрических историях болезни врачи, описывая анамнез – краткую сводку врачебно значимых жизненных событий – пишут стандартное «наследственность не отягощена», это означает лишь одно: пациент, его семья и родственники психогенетически не исследованы. Не отягощенной наследственности не бывает – она у каждого из нас так или эдак отягощена, ибо каждый несет в себе гены тысяч и тысяч предков, очень и очень разных.
Уже многие болезни, связанные с наследственной расположенностью, бывшие роковыми века и тысячелетия, врачи научились лечить и предупреждать, изучив их причины и механизмы.
– Механизмы – это биохимия и физиология? В данном случае мозговая?
– Не только. В развитии событий, именуемых болезнью,  участвует и мозг, и весь организм, снизу доверху, и вся совокупность отношений человека с окружающими и с самим собой.
Таню много лет мучили тяжеленные запоры и, как я потом узнал, изматывали предменструальные тяготы.  Когда кишечник удавалось наладить, обычно лишь ненадолго, улучшалось и настроение, и «Великая Сила» заметно слабела. Имела влияние и погода, и настроение домашних, и наше общение. На каком уровне таилось решающее звено, не ведал никто.
Через годы, когда Таня уже ушла в мир иной, я понял, что мозг ее в наплывах болезни работал на интенсивнейшей отрицательной обратной связи – что-то похожее на размыкание рычага в экспериментах на животных, когда электрод вставлен в адскую зону. А тогда, в детстве – видел и с болью чувствовал, как ей жутко, но был уверен, что она просто заблуждается, упорствует в глупой фантазии.
Детское неверие в болезнь помогало мне ей помогать. Пока Таню не начали каждый год подолгу держать в психбольницах, мы много времени проводили вместе – играли, болтали, дурачились, говорили и на серьезные темы, спорили. В самые затменные полосы (она это называла: «пришло состояние») я всячески ее развлекал, смешил, тормошил, сочинял специально для нее рисованные книжки в стихах.
Одним летом, когда мы снова жили вместе на даче и общими фантазийными силами придумывали и разыгрывали многосерийную психодраматическую сказку про наших альтер эго – принцессу Никудашу и принца Нехочука, общение наше дало особо заметный лечебный результат. «Великая Сила» почти перестала  донимать Таню, в моем присутствии вообще больше не появлялась. Таня повеселела, начала наверстывать упущенное по школьной программе. 
Прервала эту, как выразились бы психиатры, ремиссию материнская ревность. Внезапно тетя Лена запретила мне общаться с Танюшкой.  Ни тогда, ни потом, когда Таню мы уже потеряли, я не решился спросить ее – почему. Догадываюсь, что она заподозрила в наших отношениях эротический подтекст. Таковой моментами бывал в детских масштабах, но тетя могла нафантазировать лишнего.
– …
– Началось семилетнее путешествие по психбольницам. Таню лечили тяжелыми нейролептиками. Долечили до состояния, закончившегося самоубийством.
– ?!..
– Как это нередко случается, катастрофа произошла как раз тогда, когда ждали обратного, когда стало вроде бы лучше. Тяжелые нейролептики пригасили бред, но привели к пассивно-депрессивному, «овощному» состоянию. Врачи добавили антидепрессант, из новых, уже хорошо себя зарекомендоваваших. Таня оживилась, начала понемногу читать, охотней общаться; говорила, что не хочет оставаться инвалидом (ей оформили инвалидность по психзаболеванию), хочет продолжить учебу. В этом обнадеживающем состоянии ее в очередной раз выписали из больницы и отвезли жить на дачу. Там возилась в саду, гуляла, читала книги. Иногда приходилось по нескольку часов оставаться одной – все домашние были людьми занятыми. Таня никогда не жаловалась на одиночество; но я знал, что она его больно чувствовала – одиночество непонятости – еще тогда, когда напасть только начиналась.
В теплый августовский вечер уютный, обжитой и гостеприимный дачный дом семьи Клячко, где гостевал иногда с родителями и я, оказался пустым.  Нашли на столе бумажку с единственным словом, написанным Таниным почерком: УТОНУТЬ. Бросились искать и скоро нашли неподалеку, в маленькой речке, с тяжелым камнем, привязанным к шее.
Я тогда после первого курса мединститута работал в  студотряде на целине, в Казахстане. О случившемся узнал, вернувшись глубокой осенью. Не раз и потом бывало – стоит уехать подальше, как с кем-то близким случается…
– Если бы ваше общение с Таней не прервалось, она бы осталась жить?
– Да, осталась бы. Я, ребенком будучи, хоть и не понимал ее, как и другие, как и она себя, – но принимал без внутреннего заслона, без отчуждающей самозащиты от ее неадекватности. Был живым мостиком между жестоким миром ее болезни и жестоким здоровым миром. Уверен, наша душевная связь и дальше не дала бы ей чувствовать себя одинокой.
Уверен и в том, что при настоящем, проникновенном врачебном подходе, при точном подборе лекарственной поддержки в гибком сочетании с поддержкой душевной, Таня прошла бы через болезнь к новому здоровью. Смогла бы, повзрослев, жить  полной жизнью и дожить до сегодня. 
– Как родные перенесли случившееся?
– Все были страшно потрясены, всех придавило. У дяди Юры вскоре началась полоса тяжелых неладов со здоровьем, было несколько инфарктов, чуть не отправился на тот свет, но выдержал и дожил до глубокой старости. И тетя Лена выдержала – у нее оставалось, для кого жить: еще двое детей и любимый муж. Но через несколько лет и она отправилась вслед за Танюшкой.
Всю жизнь эта красивая сильная женщина бурно ревновала своего супруга по пустяковым поводам и совсем без. Дядя Юра не был ни красавцем, ни ходоком-бабником, но был блестящим доминантным мужчиной, самоуверенным, остроумным, отлично сложенным, с могучим голосом. Дамы от него восторженно млели, ему это нравилось. И вот – когда тете Лене подошло к пятидесяти, а незаживающая рана потери дочки  горела  все той же болью –  вскрылся повод не пустяковый: любовница. Связь неглубокая, быстро прекратившаяся, но для тети Лены более чем достаточная, чтобы низвергнуться в пучину невыносимого ада.
С мольбой о помощи пришла, даже можно сказать, приползла ко мне. «Болит душа, Володечка, ужасно болит... Понимаю, не стоит оно того, но болит, болит... черно все внутри.... жить невозможно...» Я в то время был аспирантом на кафедре психиатрии, уже занимался врачебным гипнозом. Несколькими сеансами удалось взять эту адскую черноту в кольцо мощных внушений, окружить защитной стеной. Но провал в глубину остался...
Прошло несколько месяцев, и вдруг в жаркий летний день (опять время разъездов, опять я был далеко) бывшая Юрина любовница позвонила. По домашнему телефону. Просто так – взяла и позвонила. Трубку сняла тетя Лена. Что-то невнятное, но голос ее… Трубку бросила.
Несколько дней мучений, а потом все. Утопилась на даче, в той самой речке, где утонула Таня.
– Общение с Таней стало вашим первым опытом психотерапии…
и главным побуждением заниматься тем, чем занимаюсь. После потери Тани я оставил занятия в студенческом кружке физиологии; два года думал и выбрал психиатрию: единственную (кроме реаниматологии и патоанатомии) медицинскую специальность, где самоубийцами приходится заниматься по долгу службы. А после прощания с тетей Леной начал писать свою первую книгу...

  • 1
Тяжелый текст.
Стоит ли публиковать?
Я почти уверен, что в книгах, призванные помогать можно найти лучшие слова.

спасибо, согласен,

но не все тексты должны быть легкими. Некоторые тексты предназначены для ПОНИМАНИЯ - и для помощи через ПОНИМАНИЕ, а понимание души легким не бывает. Даже для вундеркиндов.

...Я заметил, кстати, и на Вашем примере, что некоторые интернет-авторы почему-то перестали утруждать себя согласованием падежей существительных и прилагательных. Наверное, так легче писать. Но читать труднее.

Edited at 2013-07-01 02:57 pm (UTC)

Re: спасибо, согласен,

Мне тоже кажется, что не все тексты должны быть легкими. Эта облегченность и так слишком пронизывает всю нашу нынешнюю жизнь. Очень многое в искусстве сделалось поверхностным, да я и сам, чего греха таить, это и потребляю, и создаю... Хотя и стараюсь зацепить мыслью.
Спасибо за рассказ, всех ваших увидел и почувствовал.

Re: спасибо, согласен,

Владимир Львович, я не буду советовать психиатру со стажем, но мне кажется что отчаявшийся человек, человек которому нужна та соломинка, которая удержит его не этом свете, понимание дается очень нелегко. Мне кажется у него некая степень недееспособности, но не та, когда нужно не удерживать силой, а посочувствовать и показать что есть что-то кроме того, что и так тянет на дно.

Насчет моего комментария — я подредактировал текст пока писал. Возможно, не очень удачно: из-за приметы времени — его нехватки:))

Re: спасибо, согласен,

это текст о том, как помочь. Если вдруг случится оказаться рядом с тем, кто в этой помощи нуждается. Может быть, и самому себе, если вдруг возникнет такая необходимость.

Другое дело, что даже если слух и понимание есть, духа может и не хватить...

Re: спасибо, согласен,

Согласен с Вами. Но этот текст не годится для утопающих, которым предстоит самим себя спасти. Он не дает никакой опоры. И это, еще раз--мое личное никому не навязываемое мнение.

Re: спасибо, согласен,

Теперь я хочу защитить Вашу точку зрения. Да, конечно, - если бы вся большущая глава о самоубийстве из моей большущей книги Memento состояла только из этого маленького отрывка, для тонущих этого было бы совсем не достаточно. В ЭТОМ отрывке - только частичная экспозиция темы, в основном вопрос, мучительный вопрос, а не ответ - ЭТО Вы почувствовали абсолютно верно. Автор рассказывает здесь о том, какими судьбами стал заниматься тем, чем занимается, что подтолкнуло. Попутно - о некоторых дорожках к суициду, чтобы понимать их у других и, не дай Бог - у себя. Понимание все-таки тоже иногда помогает.
Большая книга Memento в этом году, надеюсь, выйдет в свет.

Re: спасибо, согласен,

Владимир Львович, будьте добры, не обращайте внимания на мой комментарий. Так, в принципе можно обосновать необходимость ничто и никогда не делать (один фиг кому-то обязательно будет плохо). А почувствовать... ну, пройдено, пережито.

Re: спасибо, согласен,

да, я понимаю... кроме того, один и тот же текст в разном душевном состоянии будет читаться по-разному.

На мой пока что нетонущий взгляд, горе тут есть, а безнадежности - нет, как мне кажется. Хотя, разумеется, как читать (опять-таки). И в каком состоянии.
Здесь есть надежда, как мне кажется. Ведь иногда бывают ситуации, когда помочь невозможно, все, это конец. А здесь трагедия и безвыходность в основном от незнания. Не смогли помочь, потому что не узнали, не услышали, сами были напуганы и слабы, и (как мне кажется, самое главное) - не знали. Но незнание не приговор, это можно изменить, если человек готов учиться! Конечно, абсолюта не бывает, но когда знаешь, что есть разные векторы, уже легче. Есть, за что уцепиться, и можно хотя бы попробовать...

Плюс ко всему печаль - хороший учитель, возможно, самый лучший (опять-таки если речь о том, кто может помочь, а не о тонущем). И хотя сапожник часто бывает без сапог, но если кто-то благодаря ему будет не бос, то это тоже хорошо.

В общем нельзя хорошо так жить. Надо портить себе удовольствие (ц) :))

Пользователь green_stream сослался на вашу запись в записи «хрошо же» в контексте: [...] Оригинал взят у в САМОВОЛКА, отрывок из новой дополненной книги MEMENTO [...]

Думаю, Таня была права, когда говорила про силу. Мне кажется, если есть "пробоина" - наследственность, детская травма, тяжёлое горе, склонность к зависимостям, это как маяк для черных тварей. Через эту пробоину они пытаются из человека всё светлое вытянуть, а тьмы нагнать побольше. Чем меньше света, чем реже светлые периоды, тем они сильнее. Потом похоже на затягивающую воронку, где человек барахтается и тонет.
Ещё думаю, что близких в воронку тоже может затянуть, тем более, через горе и наследственность. Как в этом случае. Как будто девочка была слабее, её утянуло первой, а за ней и мать.
Есть случаи, когда люди выбираются, но это, наверное, как алкоголизм - обрыв всегда рядом.

Одно радует. На любую темную силу всегда есть светлая сила, так что всегда есть смысл сопротивляться.

Очень сильный текст, Владимир Львович! Я хотел бы прочесть всю книгу. Она о базовом в жизни человека.

Мои встречи

Родственников и близких людей самоубийц не знаю или не рассказывали. Наверно повезло. Товарищи так уходили. Самая яркая встреча была на Красноярских Столбах - маленькая фотография Советского типа с 27-летней девушкой на ней. Ну, так говорят цифры. Давно хотел выслать вам для материала. Да то ли стеснялся, то ли думал, что у вас таких полно. Больше всего поразил стих, её наверно:
"Я распластаюсь над землёй, очертя дугу.
Превращусь в метеорит, Закусив губу.
Улечу от злых людей, захватив обед.
Нету смерти на Земле вот вам мой ответ..."

Очень вы мне помогли, Владимир Львович, иначе сформулировать то, чем меня заставила быть жизнь--мостиком между черным адом головы и трудным миром.
Я на категорию, помню, психиатрию сдавала по вашим текстам(я- м\с), и веселой глубиной повергла в шок принимающего:))))
всякий раз буду вам говорить о том, что в 80-го, с "Нестандартного ребенка" в "Семье и школе" нежно люблю вас.
спасибо.

Спасибо за этот текст. У меня есть знакомый с диагнозом как у Тани. Он как раз женился на своей двоюродной сестре, которая и помогла ему захотеть жить. И выбрала профессию медсестры в псих. больнице. Все таки есть в жизни ситуации, когда общепринятые табу должны быть нарушены.

Им нельзя иметь детей. В этом табу.

Спасибо, Владимир Львович.

Мне кажется, я не одна читала этот пост о ч е н ь внимательно. Когда дошло до "силы" - меня захватила реальность этого переживания, и не сразу поняла, откуда у Вас была уверенность, что сила была злая (а не просто слепо-сильная). Немного погодя (через много абзацев) сообразила: как просто, ведь "сила" приказывала, лишала свободы. Это просто, кажется, понять, но бывает трудно помнить. Иногда (а может быть, часто?) только живой голос другого человека нас удерживает от соскальзывания во тьму.

Вы знаете, у нас девчонки пишут на стенах туалетов в американском ун-те. Я взрослый человек, но однажды написала на стене туалета: ответ девушке, задумавшей самоубийство. Что-то вроде "когда-нибудь в твоей помощи будет нуждаться человек в том же состоянии, в котором ты сейчас". Я в это верю. И в том, как Вы рассказали эту историю, о страшном - светло, именно - просветленно - тоже что-то открывается для меня. Вот, такое длинное Вам спасибо :)

Edited at 2013-07-02 03:04 am (UTC)

Вера. Вера в Бога , мне думается, не позволит идти в самоволку ..

(Deleted comment)
Интересно написано.

У меня вопрос к єпиграфу :
"..прошу лишь одного: не дай с дороги сбиться
и вновь родиться здесь, в земном аду."

Неужели Вы хотите вернуться сюда, на Землю ? Зачем?

стихи и жизнь, стихи и автор -

- разное.
И кроме того, лирический герой этого подражания Хайаму просит Творца ровно об обратном - НЕ возвращать его в земной ад. Наверное, хочет на планетку поютнее, не знаю,в следующем стихе попробую уточнить:)

Re: стихи и жизнь, стихи и автор -

Вы мой кумир с детства. Я Ваши книги передал по наследству своим детям. Вы написали, что у Тани был запор и возникала шизофрения. Вы увидели связь. Это действительно так. Последние исследования позволяют предположить, что шизофрения воспалительное заболевание и связано с желудочно-кишечным трактом ( мое субъективное мнение). Ссылка
1. Miyaoka T. Clinical potential of minocycline for schizophrenia. Jornal CNS Neurol Desord Drug Targets. 2008, 7 (4), p. 376-381

читала и плакала

Владимиру Леви 75 лет!

Пользователь ira_zorina сослался на вашу запись в записи «Владимиру Леви 75 лет!» в контексте: [...] САМОВОЛКА, отрывок из новой дополненной книги MEMENTO http://drlevi.livejournal.com/80700.html [...]

САМОВОЛКА, отрывок из новой дополненной книги MEMENTO

Пользователь tolorosa сослался на вашу запись в записи «САМОВОЛКА, отрывок из новой дополненной книги MEMENTO» в контексте: [...] Оригинал взят у в САМОВОЛКА, отрывок из новой дополненной книги MEMENTO [...]

  • 1
?

Log in

No account? Create an account