Category: музыка

ДЛЯ ВСТРЯСКИ МОЗГОВ. ПСИХИАТРИЧЕСКАЯ ИМПРОВИЗАЦИЯ

ЗАУМЬ

Займемся тем, чего нельзя,
Займемся заумью, друзья,
чтоб не того... поодиночке
            Кудлат Обуджава

- Время летит со скоростью света -
вы что-нибудь слыхали про это?
- Нет, не слыхал. Я очень устал:
всюду спешил и везде опоздал.

-Время летит со скоростью света:
петь и не начал, а песенка спета -
может так быть?

- Нет, не может. Я пел,
даже и песню испортить успел.

?Время летит со скоростью света ?-
это вопрос. Ожидаю ответа.
-Чушь! Как открыли большие умы,
время стоит со скоростью тьмы,
а тьмы не бывает. Только безвременье,
если судьбе удалось забеременеть.
Время не имя, а псевдоним:
свет улетает, и мы вместе с ним

Увертюра



Не богатство, не слава, а лишь искусство и наука останутся в веках.

Тихо Браге




Беседа Беседа у свечи картина неизвестного художника18 века из книги Гаспара Лафатера "Физиогномика, или Искусство распознавать людей"


Друзья, здравствуйте. Как вы, возможно, знаете, я уже дольше шестнадцати лет маячу на сайте levi.ru и в рассылках "Конкретная психология". Здесь еще одна площадка для наших встреч. Кое-что будет сюда перекидываться с вышеназванных ресурсов, но этим дело не ограничится, ибо жанр ЖЖ очень уж искусителен для всяческой интерактивности, отрывочности, шуточности, неуместности и несвоевременности.

Я приверженец доброй беседы, мирной и доверительной, при любых темах, точках зрения, мнениях, отношениях и интонациях. Взаимно уважительная полемика и корректная критика приветствуются. Хамство, наезды, ксенофобия, мат (кроме особых случаев художественного), коверканье языка, издевательство над орфографией, смысловая невнятица - не приветствуются. Право на молчание гарантируется, как гостям, так и хозяину. Нижеплинтусные экскрекомменты не читаются, а удаляются не глядя, по запаху. Альтернативно интеллигентные  посетители без предисловий на пожизненный срок отправляются в баню. Но это мелочи. Главное -  мы живем и общаемся. Мира, света, тепла и любви всем!

ЛЮБИТЬ ЗНАЧИТ ДОГАДЫВАТЬСЯ. Из гипнопрактики. Продолжение, но еще не все.

Орел – птица вольная

Жизнь – привычная, незамечаемая фантастика, с которой мы, если ее понимаем, можем делать все, что хотим. Понимание  показывает нам и пределы возможного, и границы дозволенного. Лучшая, на мой взгляд, из русских пословиц: все умей, да не все делай.

Врачебным гипнозом я начал заниматься со старших курсов мединститута. Главный поток практики пошел в психотерапевтической амбулатории одного из московских психоневрологических диспансеров: я четыре года работал там после защиты диссертации и выхода первой книги «Охота за мыслью».
Превратить обычную комнату в гипнотарий просто: глубокое мягкое кресло или кушетка, возможность убавить свет, музыкальный центр для релакс-музыки... У меня в кабинете стояло дешевенькое пианино; настроил как мог, импровизировал гипномузыку, для каждого пациента свою. Но и это все совершенно не обязательно, обстановка может быть какою угодно, хоть никакой – все получится и на улице с шумным движением, и на вокзале, и в голой степи, если только умеешь понимать пациента, чувствовать струны его внушаемости, устанавливать раппорт и работать дальше.

Одним из первых диспансерских пациентов был сорокачетырехлетний Р., ладный мужчина, голубоглазый, с шапкой пепельно-русых волос (частый признак потенциальных сомнабул – очень густые волосы; лысые сомнамбулы встречаются почему-то редко, но все же бывают). Работал на административной должности в системе городского транспорта. Хороший семьянин, отец сына и дочки. По характеру общительный, добрый, совестливый, ответственный.
Пришел в глубокой психотравматической депрессии, после смерти друга-однолетка от саркомы. Тоска, тревога, бессонница, потеря аппетита и работоспособности, навязчивые мысли о скорой смерти от рака...
– Чем хотите лечиться: лекарствами или гипнозом? (Если пациент сознателен и критичен, всегда задаю этот вопрос.)
– Не знаю... Ну давайте гипнозом... Немного страшно... Никогда не был в гипнозе, не видел...

 Попробовали. Оказался сомнамбулом. После трех сеансов был практически излечен. Приходил ко мне еще несколько раз, чтобы закрепить результат. Родничок первозданной внушаемости, не заросший окостенелыми психозащитами, был виновником его уязвимости, входными воротами психотравмы, но и он же дал путь и силу лечебным внушениям.
Я был молод, без меры любознателен и лез в воду не зная броду. Попросил у Р. разрешения провести с ним в гипнозе исследования личностных перевоплощений. Р. охотно согласился. Кем только не перебывал в моем кабинете: и Лениным, и Эйнштейном, и Пушкиным, и Есениным, и художником Левитаном, и доктором Леви, и собственным начальником, и женой, и дочкой... Изумляло, как легко и мгновенно этот солидный неглупый отец семейства входит во внушенные бытности, веря всецело, что он и есть это.

Ничто не берется из ничего. Материал для перевоплощений черпается из памяти, из резервуара личной осведомленности и личного менталитета. Вживаясь в других, Р. не осознавал, что знает о них мало или что-то не то. Эйнштейн его, например, оказался каким-то околонаучным администратором-академиком, руководителем секретного ядерного предприятия. В моем лице величайший физик современности принимал председателя правительственной комиссии, водил по лабораториям, что-то терпеливо объяснял. Скромно помянул о теории относительности, о Нобелевской премии. В конце высочайшей экскурсии предложил выпить кофе с коньяком. Председатель отказался и попросил Эйнштейна сыграть на скрипке. Корифей ласково улыбнулся: «К сожалению, не умею. Не по моей части». Не знал Р., что гениальный физик был прекрасным скрипачом. Но какой чудный наив, какая восхитительная, неподражаемая натуральность!

Увлекшись, я попробовал внушать Р. бытности внечеловеческие: осина под ветром... собака... жираф... черепаха... волна прибоя... Дивная пантомима, неистощимый театр одного актера.
Наконец, хватило дури внушить, что он птица, и это стало последним номером нашей программы.
– Считаю до семи. На счете семь – вы орел. Раз.. Два... Три...
До сих пор жутковато вспомнить, что дальше произошло.
К счету «семь» Р. сидел на стуле уже так, как сидит в неволе огромная птица – нахохлившись, плечи приподняты, голова выдвинута немного вперед, руки слегка отставлены от боков, как тяжелые, бездействующие, но помнящие полет крылья. Глаза смотрели не по-человечески – гневно, неузнающе, из болевой глубины, сверкающей осколками вожделенного неба.
...Шесть... Семь! Орел!
Со страшной силой Р. подпрыгнул, буквально подлетел вверх, взмахнув рукокрыльями – и, продолжая ими махать, понесся! – прямо на открытое окно! – я едва успел, уже у самого проема, переградить ему путь – он резко повернул на 90 градусов и рванулся к стене – сильно ударившись, на удивление не расшибся, полетел к другой...
– Стоп!! – заорал я. – Все!! Проснулся! Спокойно. Проснулся... Все...
Р. тяжело дышал, но смотрел уже прежними, вернувшимися глазами.
– Что чувствовали? Что было?
– Сон видел... Что я орел... В клетке сидел. Клетку открыли, нужно было успеть вылететь. В гнездо, к птенцам улететь хотел... Небо видел перед собой...


Коля Цзедун:
отрубить голову кариатиде

 На одном из моих лекционных гипносеансов среди других сомнамбул на сцене оказался тринадцатилетний мальчик Коля. Был светловолос, курнос, несколько толстоват и довольно крупен для своих лет, с признаками приближающегося пубертата: легкие прыщички на лбу, небольшая припухлость век и губ... Раппорт стопроцентный: моментально по команде глубоко засыпал и легко просыпался, мгновенно перевоплощался с полной амнезией. Никого и ничего не воспринимал кроме меня.
Из зала попросили дать мальчику гипнозадание, которое он уж точно не сможет выполнить. Я предложил попросившему самому придумать пару таких заданий, естественно, в пределах приличий и человечности.
– Пусть станет Мао Цзедуном.
– Н-ну... Хорошо... Коля, СПАТЬ. (Сидящий на стуле Коля закрывает глаза, голова на расслабленной шее быстро опускается, весь расслаблен, покачивается...) Слышишь меня хорошо. Ты китайский вождь Мао Цзедун. Мао Цзедун. Проснулся. Мао Цзедун обращается к своему народу.

Коля открывает глаза, выпрямляется. Сощуренные глаза сужены на китайский манер, выглядит это вполне естественно и где-то даже мудро. Встает, идет к краю сцены  – осанка и походка уже не его: держится гораздо прямее, шаги широкие, твердые, властно-уверенные. Останавливается – и, обращаясь к публике... Начинает говорить по-китайски.
Ну все, проврался аффтар до дыр – это как так по-китайски?! Коля ваш чё, вундеркинд? Или вы такой супермаг? Аффтар чё, и сам где-то китайский успел выучить и узнал знакомый язык?
Нет, конечно же, дорогой невнушаемый читатель, возмущенное сомнение ваше мне понятно и близко. Не знаю я китайского языка и не знал никогда. И Коля не знал, и никто в этом зале, полагаю, не знал – во всяком случае, никто не признался, что знает. Вряд ли Коля говорил на настоящем китайском (впрочем, как знать?) – но поразительно точно имитировал китайскую речь, эту ее певуче-прерывистую мяучесть, эти то прыгающие вверх, то упадающие ниц интонации. Было полное впечатление, что перед нами китаец, и не простой, а очень весь из себя великий. Говорил минуты четыре. Зал затих, прибалдел, а когда, закончив речь, председатель Мао поклонился и добавил зачем-то по-русски «Моя все сказала»*), взорвался хохотом и аплодисментами. Коля Цзедун меж тем невозмутимо, все с тем же мудрым прищуром, сел на свой стул и задумчиво уставился в неведомую даль.
*)Этому «Моя все сказала», расхохотавшись, не сразу поверила даже моя жена, первая прочитавшая текст еще на экране компьютера. Подумала: присочинил для прикола. Нет, клянусь, точно так и было. Заблокированная гипнозом часть сознания гипнотика продолжает скрыто работать, иногда что-то оттуда может прорываться и в контекст гипнотического переживания.
– Пусть станет Нероном, – требует заказчик из зала.
Немножко боязно. Нерон был, как известно, пацаном не из легких: с мамой Агриппиной нехорошо обошелся, учителя своего Сенеку угробил, христиан гнал и казнил, страшный пожар в Риме попустил, под конец свихнулся, считал себя гением поэзии, музыки и театра, показал себя полным чмо, жизнь кончил хреново...  Вряд ли Коля знает эти подробности, но... Была не была, рискнем, в случае чего быстро переключим.
– СПАТЬ. Ты Нерон, император Нерон. Проснулся император Нерон. Живет и приказывает.
Император просыпается явно не в духе: брови прихмурены, глаза вытаращены, выражение лица брезгливо-недовольное. Расхлябисто встает, кладет свой стул спинкой на пол и полуложится на нее, прислонившись к вертикально расположенному сидению. Считает это, видимо, своим императорским ложем. Приказывает:
– Подать покрывало!
– Подано, император,
– подыгрываю репликой. Нерон натягивает на себя галлюцинаторное покрывало.
– Почему грязное? Казнить покрывальщика. Музыканты, музыку! Плясуны, плясать!
– Пляшем, император.
– Хооо-хо! Хааа-ха!
– император подстукивает ногами и руками галлюцинаторным рабам-плясунам.
– Стоп, хватит. Все вон отсюда. Палач, ко мне.
(Осторожнее, кажется, пора переводить стрелку...)
– Палач здесь, повелитель. Палач повинуется.
– Отрубить голову кариатиде.
– Что-что, повелитель?
– ОТРУБИТЬ ГОЛОВУ КАРИАТИДЕ!
– Кому?
– Кариатиде. Не понял? Тогда себе.
– СПАТЬ, Коля. СПАТЬ. Спать спокойно... Все хорошо...

Беседа после разгипнотизации.
– Коля, ты изучал китайский язык?
– Не-е.
(Удивленно смотрит.) Зачем?
– Ну так, для интереса. А Мао Цзедуна или других китайцев видел когда-нибудь? Слышал, как они говорят?
– Не помню... Во сне, кажется, один раз.
– Давно?
– Не помню...
 – А кто такой Мао Цзедун?
– Китайский этот... Ну царь в общем.
– Ты его видел по телевизору?
– Нет.
– Портреты, фотографии видел?
– Не помню. Нет.
– А что знаешь о Нероне? Кто это?
– М-м... Царь был. У францев.
– У римлян, у древних римлян. А что такое кариатида?
– Не знаю.
– А как думаешь?
– Каракатица?

– Ладно, допустим. А зачем голову ей велел отрубить?
– Кто велел?
– Ты.
– Я ?
(Растерянная улыбка). Я не велел...
– Когда Нероном был, помнишь?
– Я – Нероном?.. Каким Нероном?.. Когда?
– Во сне. Только что. Помнишь?
– Не-е, не помню. Я спал, да?
– Немного поспал. Во сне видел, забылось. Можно не вспоминать. Все хорошо. Спасибо тебе.

...Думал потом, что же это было:  воспроизведение глубоко запрятанных следов памяти, успевших запечатлеться в какие-то моменты Колиной жизни, пока еще коротенькой, – или...
  Или все-таки некое частичное, искаженное, продравшееся сквозь тьму веков и убожество знаний подсоединение к моментам не его жизни?..
Творческие разработки запомненного в своем хронотопе (времени-пространстве) – или медиумическое подключение к хронотопам иным – то, что, как можно подозревать, случается в некоторых фантастических сновидениях, где мы на себя не похожи, не имеем с собой ничего или почти ничего общего и, по всему судя, черпаем информацию из источников, в нашей бодрственной жизни не бывших?
Соответствие поведения гипно-Нерона, показанного ребенком, характеру Нерона исторического можно объяснить тем, что Нерон исторический в жизни вел себя как взбалмошный капризный, до крайности избалованный ребенок, которому все позволено. Такой инфантильный деспот, безобразник, который всегда с тобой ©, сидит в каждом из нас, и в ребенке, и во взрослом, сидит на цепи, которую неограниченная власть плюс безответственность легко рвет в клочки. Посади вдруг императором любого не очень развитого и не особо счастливого мальчишку, и получишь ту или иную, отдаленную или близкую вариацию на тему Нерона.
Но откуда же мальчику в гипнозе явилась эта кариатида, о которой он в обычном своем детском сознании представления не имел? Кариатиды в античном Риме украшали многие здания. Приказ отрубить голову какой-то из них – очень в духе исторического Нерона. И уже не по-детски...

Продолжение следует

Из практики. Паганини без скрипки. (К новой книге "Любить - значит догадываться".)

Это к теме внушения, внушаемости и гипноза, актуальной всегда, но временами особо. Сейчас как раз время такое. Прошу прощения у предпочитающих читать пространные тексты по катом - по каким-то неведомым техническим причинам это у меня пока не получается - ЖЖ гипнозу не поддается).

Перед большим залом, заполненным публикой, на сцене играет скрипач-виртуоз: голова слегка склонена на плечо, полусогнутая левая рука подвижно держит инструмент и нажимает на струны, правая уверенно и легко, с невероятной ловкостью работает смычком. Лицо выражает углубленную сосредоточенность, скрипач полностью погружен в музыку: играет скрипичный концерт собственного сочинения. Поведение музыканта естественно и полностью соответствует цели: донести до аудитории волшебные звуки прекрасной музыки.
Но вот в чем особенность этого концерта: нет звуков. Никаких. В зале стоит завороженная тишина. Нет скрипки в руках скрипача – скрипка мнимая, галлюцинаторная, только руки работают в точности так, будто в них скрипка и смычок. Скрипач – не скрипач, а тридцатидвухлетний металлург К., музыкального инструмента в руках никогда не держал, музыкантом никогда не был и не помышлял быть, музыке не учился. Но сейчас К. верит, что он великий скрипач Паганини; верит, действует и в действии переживает, что вот именно сейчас он гениально играет свой собственный скрипичный концерт на скрипке-невидимке, для него зримой и осязаемой. Металлург К. не считает себя металлургом К., он знает и чувствует, что он гениальный скрипач и композитор Никколо Паганини. Металлург К. не осознает, что находится в глубоком гипнозе. Он живет во внушенной реальности.
Тому, кто ни разу не присутствовал на сеансе гипноза с сомнамбулами, это описание может показаться фантастикой, бредом или враньем. Я бы тоже, наверное, скептически усмехнулся, если бы сам не провел этот сеанс-лекцию для большой аудитории студентов, преподавателей и сотрудников Московского Института стали и сплавов. (На сеансе присутствовал и мой папа, заведовавший в те времена в этом институте кафедрой литейного производства. Может быть, остались еще люди, помнящие это выступление.) Если бы сам, импровизационно, без подготовки не внушил К., что он великий скрипач Паганини, играющий собственное сочинение. Если бы сотни раз не проводил такие сеанс-лекции с показом гипноза и объяснением его действия в разных аудиториях. Если бы не работал с сомнамбулами долгие годы и не старался вникнуть в их психику со всей возможною доскональностью.
Выведенный из гипноза, К. о только что пережитом не помнил: постгипнотическая амнезия, обычная у сомнамбул и особенно глубокая после личностных перевоплощений. Я посмотрел ему в глаза, слегка задержал взгляд и сказал: «Вспоминаете». После некоторой паузы, К. со смущением, тихим голосом произнес: – «А... Да...Что-то вроде... Да... Странно... Сон видел будто... Кажется, на скрипке играл. Старинную музыку...»
Больше расспрашивать его я не стал – несколько добрых ободряющих слов, и все. К. вернулся в зал на свое зрительское место.
Как же объяснить эту удивительную, гениальную по артистизму имитацию скрипичной игры? Никогда в жизни К. не держал скрипку в руках, никогда о скрипичной игре не думал. Но конечно, не раз видел, как играют скрипачи, в его памяти это хранилось, а гипнотранс вывел запечатленное на уровень деятельного переживания.
Гипносомнамбулы, подобные К., живут среди нас в немалом числе – таков каждый четвертый-пятый, если не каждый второй и более. Можно ли их как-то отличить среди прочих?
В обыденной жизни, не имея специальной квалификации и опыта гипнотизации, – практически невозможно, ибо люди это, как правило, самые что ни на есть обыкновенные, нормальные дальше некуда. Уравновешены, коммуникабельны, естественны и непосредственны, отзывчивы и добры, с живой, подвижной, но не чрезмерной эмоциональностью. Не отягощены чрезмерным умствованием и рефлексией. Общаться легко и просто: сразу чувствуется, что перед тобой человек открытый, искренний, благорасположенный. И это при любом уровне интеллекта, любых проявлениях одаренности.
Вот эта искренность, естественность, непосредственность, невымученная доброта и относительное простодушие, пожалуй, и исчерпывает набор отличительных признаков потенциальных сомнамбул: открытость ворот души, остающаяся от детства. Всякий педиатр знает, что такое роднички: не окостеневшие местечки на головке новорожденного, между костями черепа. Таких мест целых шесть. При дотрагивании до них почти прямо под кожей ощущается пульсация мозга. Если роднички окостеневают слишком рано, мозг не успевает достаточно вырасти, страдает умственное развитие. Если не окостеневают слишком долго – тоже не годится, для мозга опасно. Так вот – душу потенциального сомнамбула можно уподобить головке здорового младенца с еще не вполне закостеневшими родничками.
Лев Толстой, после наблюдения за сеансом гипноза в клинике Корсакова (его московский дом находился рядом, через забор, сейчас там музей), записал у себя в дневнике, что гипнотическое состояние взрослого человека есть не что иное как обычное, нормальное состояние маленького ребенка. Умозаключение,  близкое к истине. У человека, находящегося в глубоком гипнотическом трансе, душа действительно возвращается в первично-детское состояние, это можно сравнить с внезапным  таянием толщи льда. Толстой, как ему свойственно, сразу проник в глубинную суть видимого; но все же несколько упрощенно.
Да, человек в гипнотрансе подобен ребенку своей совершенной открытостью, обнаженной внушаемостью, абсолютной вероготовностью. Но открытость эта избирательна, ограничена – во время сеанса, по крайней мере, она относится только к гипнотизеру, который может очередным внушением временно передать раппорт с гипнотиком другому человеку, но при этом все равно остается главным распорядителем его сознания. (Наподобие того, как Путин временно передал свои президентские полномочия Медведеву, но остался президентом Путиным.)
Внушаемость ребенка не столь избирательна, как у взрослого – ребенок изначально внушаем вообще, широко – это и хорошо для него: у всего и всех учится, у целого мира, – и опасно, понятно почему. Взрослый гипносомнамбул со всей силой своей изначальной детской наивности может, с санкции гипнотизера, пользоваться всем объемом своего нажитого взрослого опыта, памяти, тренированности, мышления, интеллекта. Ребенку остается довольствоваться своим. Психику ребенка лет до семи-восьми, иногда и до двенадцати-тринадцати, а то и подальше, можно считать чистым действующим подсознанием; сознание – его бегучая волновая поверхность, подобная поверхности воды в веселом весеннем ручье. Психика взрослого – уже не ручеек, а река, иногда очень глубокая, иногда мелкая, но мутная, дна не разглядишь...
Доступы к подсознанию у взрослого гипносомнамбула уже, чем у ребенка, но шире, свободнее, чем у менее гипнабельных людей. Владея раппортными психотехнологиями, такого человека можно загипнотизировать глубоко и в загипнотизированном состоянии внушить что угодно. Особенно потрясает возможность внушения сложно-сюжетных, саморазвивающихся галлюцинаторных переживаний и деятельностей. На массовых сеансах я не раз показывал, как сомнамбулы играют в волейбол без мяча и сетки, в бадминтон без ракеток и волана, в шахматы без шахмат, в настольный теннис без стола, шарика и ракеток... Достаточно, указав рукой в пустое пространство, сказать: «вот шахматы» или «вот стол, вот шарик, вот ракетки – берите, играйте», и они увлеченно принимаются за игру в невидимые шахматы, в невидимый пинг-понг... Все происходит с такой подлинностью, что кажется, будто это ты слеп и не видишь их шахматной доски с фигурами, их стола, ракеток и летающего шарика, а они ВИДЯТ– и действуют соответственно, потому что для них это РЕАЛЬНО. Невидимый шарик может иногда куда-то закатываться, игроки за ним бегают, поднимают, ведут счет, восклицают, спорят, выигрывающий радуется, проигрывающий расстраивается, хочет реванша... Шахматная гипнопартия может длиться долго, с непредсказуемым результатом, или закончиться быстро, если одному из играющих внушить, что он международный гроссмейстер или еще круче – чемпион мира.
На Втором Международном коллоквиуме по социальной психологии в Тбилиси я доложил о своем исследовании «Гипноз как метод социального моделирования» (Гипноз как метод социального моделирования. Тезисы докладов на II Международном коллоквиуме по социальной психологии. Тбилиси, 1970, стр. 214 – 216.)
Рассказал и показал, как, собирая группы из гипносомнамбул, гипнотизер может с легкостью создавать из них разные организации и команды, семейные пары, другие всевозможные сообщества и собрания людей в разных местах и ситуациях (космический корабль, магазин, необитаемый остров, поликлиника, война, детский сад...). Сотворяются целые человеческие микромиры. Внушением задается исходник: обстоятельства, ситуация, цели, персонажность, характеры – все что угодно, с любой степенью определенности. Дальше все развивается самопроизвольно – как эволюция, как история. Внешне, со стороны это выглядит как гениальная актерская игроимпровизация – Станиславский отдыхает, – а внутренне переживается просто как жизнь, настоящая жизнь.
Что сравнить с этим феноменом?.. В ярких сюжетных сновидениях мы живем в реальностях, для нас совершенно реальных, не ведая, что это происходит во сне. Но! – грозное отличие сомнамбулического транса от сновидения: во сне мы (для внешнего наблюдателя) пассивны, обездвижены или почти, а в сомнамбулизме можем быть в высшей степени активны, подвижны, ловки, сильны, сообразительны, целенаправленно деятельны – все как и в обычной, общей для всех нас, но для каждого разной, своей реальности, в неизвестной мере внушенной и самовнушенной.

Продолжение следует

Макаревич сегодня

Вот здесь:

Когда вас стали обвинять в «предательстве родины», вы написали в блоге — «такое ощущение, что жизнь прожита зря». Сейчас, спустя время, вы бы повторили эту фразу?
Жизнь пока не кончилась, и это утешает. Но, понимаете, когда человек что-то делает — пишет стихи, пишет музыку, и его слушает огромное количество сограждан, и им нравится то, что он делает, у него возникает иллюзия, что те люди, которым нравятся результаты его труда, разделяют и его чувства, и его мысли. Вот это — очень большое заблуждение.
Вы заблуждались?
Конечно. В любом случае это интересный и важный опыт.

=
Мог бы подписаться с добавкой после "пишет музыку..."  - "книги, лечит, психотерапевтирует..."  Полный текст этого интервью - по ссылке.

Ну и не стоит слишком уж полагаться на текучие ощущения. Все не зря, Макар!

Помнишь мезозойскую культуру…


(сообразили на троих, или история одной песни)

Дополнение к записи от 29 декабря

Из воспоминаний Л. Зыковой, однокурсницы Ляли Розановой по биофаку
«…Мы часто бывали в гостеприимном доме ее (Лялиных – ВЛ) родителей. Папа – писатель, хорошо известный по "Приключениям Травки", чудесной детской книге. Мама работала во Фрунзенском районном Доме пионеров и была душой наших встреч. В списке на сайте я увидела только поздние песни на стихи Ляли, а начиналось все с шуточных песенок на знакомые мелодии. На полевой практике, после окончания первого курса, на биостанции в Болшеве мы с упоением пели на мотив модного тогда танго "В этот вечер в танце карнавала":

Помнишь мезозойскую культуру,
У костра сидели мы с тобой,
Ты мою разорванную шкуру
Починяла каменной иглой.
Я сидел угрюмый и небритый,
Нечленораздельно бормотал.
В тот же день топор из неолита(!)
Я на хобот мамонта сменял.

Есть захочешь - приди
И в пещеру зайди,
Хобот мамонта вместе сжуем.
Наши зубы остры,
Не погаснут костры,
Эту ночь проведем мы вдвоем.

Collapse )

Вспышка Терпсихоры


легкие мысли Майи Плисецкой

  Друзья, в эти предновогодние часы, когда каждому из вас, конечно, не до моего ЖЖ, а может быть, и не до своих, мы с удовольствием домовничаем у себя на кухне под выключенный телевизор. Дали себе честное пионерское слово, наполнив бокалы, не включать его и перед торжественным боем курантов в те самые минуты, когда... даже не хочется вспоминать, что там будет, уже столько раз виденное и слышанное, как "Спокойной ночи, малыши!"

А кто это - "мы" - спросите. Позвольте представить и предоставить слово Марии, моей жене и коллеге. На фотке в следующем посте вы нас увидите вдвоем.
Недавно мы побывали в гостях у четы, не нуждающейся в представлении: Родион Щедрин и Майя Плисецкая. Посидели, чайку попили. Потом мы с Родионом Константиновичем удалились беседовать в его рабочий кабинет (уже около тридцати лет знаем друг друга), а Марийка впервые осталась с глазу на глаз в обществе Майи Михайловны. Свои впечатления и некоторые моменты разговора записала по памяти.

     ***
     Мы приехали на Тверскую вдвоем. На лифте старого типа доехали до шестого этажа. Прямо на лестничной площадке нас встречали с распростертыми объятиями Майя и Родион. Они нас поприветствовали очень тепло, мы обнялись. На столе в красивых вазах стояли фрукты и цветы. Вчера у Майи был юбилейный вечер, на котором она танцевала финал Болеро.
      Нам представили помощницу Свету, но Майя сама подала чай – Володе и мне. Очень странно сидеть на месте, когда чай подает Майя Плисецкая. Так же странно было узнать, что штопка на локте домашнего пуловера Родиона Константиновича – дело рук Майи Михайловны. Она сказала: «Он очень любит этот свитер, а он порвался, ему уже очень много лет!»
      Меня поразила ее теплота, быстрота ума, внимательность, демократичность. Уже через минуту общения с ней я и думать забыла, что нахожусь рядом со звездой вселенского масштаба.
     
Collapse )

      – У вас с Владимиром Львовичем общая профессия – психологи – это вас объединяет. Это здорово. Не то что, например, он – певец, она – балерина. Ничего общего!
      Как это интересно, наверное, быть психологом. Вот вы смотрите на человека, вы его видите, верно?.. Вот вы на меня смотрите, и что вы видите?.. Я часто понимаю, что сама себя не вижу.
      – Я вижу человека иномирного. Вспышка Терпсихоры.
      – Вспышка? Как интересно. Вы сказали, "ино-" какого?
      – Иномирного. Из иного мира.
      – Надо же, ино-мирного. Я такого слова никогда не слышала. А вы знаете, что? Ведь он (Щедрин) зовет меня инопланетянкой! А вообще во мне очень много противоречий. И так всю жизнь.
      ...А в вашей профессии какую роль играет талант? Ведь быть психологом, наверное, не научишь. Вот как в искусстве. Разве можно поставить прыжок? Нет, нельзя. Прыжок не ставится. Он либо есть, либо нет. Вот шаг ставится. Стопроцентно можно научиться и научить. Фуэте – тоже. Только техника. Любого можно научить фуэте. Пируэтам – тоже. А прыжку – нет.
      Вчера на юбилее я сидела рядом с девочкой из хореографического училища. Она рассказала мне, что своей преподавательнице сказала: "А вот Майя Михайловна написала в своей книге, что часто ленилась". Преподавательница ответила: "А вы представляете, что было бы, если бы она еще работала!"
      Майя рассказала это со смехом. И несколько раз повторила эту последнюю фразу преподавателя.
      – Мне так это понравилось, я так смеялась!
      – Да, я тоже на это обратила внимание в вашей книге, что вы позволяли себе лениться.
      – Помню, Якобсон (балетмейстер) говорил мне: "Ты что – хочешь, чтобы с первого раза все получалось?" И я отвечала: "Да!" Многие упорно занимались, пытаясь добиться того, что не получилось сразу. Я этого не делала. Не получается что-то – я это оставляла. Лучше сделаю то, что получится сразу. Может быть, этим я в каком-то смысле и сохранила себя. Я не любила долбить одно и то же. Не получается, и ладно. Другое что-то получится.
      (Упорство без упертости. Результат: в балете у Майи все получилось, все абсолютно. Вот она, настоящая уверенность. – ВЛ)
      А как меня в хореографическую школу приняли, знаете? В зале на экзамене было много девочек. Включили музыку. И сказали: "Сделайте реверанс". Как делается реверанс, знаете? (Майя встала, начала показывать). Шаг в сторону, поклон. Девочки так и делали. Кто так (показывает стандартно, шаг в сторону, поклон). Кто вот так (показывает кривовато-застенчиво, чуть комично в движениях, но сама остается серьезной, хотя ирония чувствуется). А я сделала вот так (показывает реверанс с широким, щедрым, неповторимым взмахом правой руки и чуть отставленной, но очень живой левой, в прерванном полуполете). Тогда они сказали: вот эту девочку мы и возьмем. Понимаете, вот это (взмах) было заключено в музыке. Я это услышала. Это я и показала. А если человек глух, если он не слышит музыки? Что с этим сделать? Это все природа.
      Майя несколько раз в разговоре подчеркивала важность прирожденной музыкальности для артиста балета. И еще она несколько раз повторила: "Каким человек родится, таким и будет. Тут уж ничего не сделаешь". Это было сказано как в отношении таланта, так и бездарности.
      ...Вот родится кто-то завистливым, смотрит на других и завидует. А другой – нет. И никаким воспитанием этого не исправишь и не привьешь. В таких случаях говорят "Моцарт и Сальери". Но это напрасно. Ничего он никого не травил. Это уже и доказано, и ведь только сейчас официально признано. Вы знаете, я слушаю музыку Сальери – это ведь чудная музыка. А Ла Скала после ремонта открылась оперой Сальери, наконец-то.
      Сохранились письма Моцарта к его отцу. Леопольд, да, помните? Он понимал, кто его сын, он все сохранил. И по письмам видно, что это Моцарт завидовал Сальери, а не наоборот. Потому что у Сальери был успех, были заказы...
      – Да, Пушкин на долгие века создал этому человеку дурную посмертную славу.
      – А что Пушкин? Он просто хотел показать зависть таланта к гению.
      – ...А у вас бывало ощущение, что зал, аудитория – всегда разные?
      – Да, зал всегда разный. Зал бывает открыт, готов воспринимать. А бывает закрытый зал. А лучше всего знаете какой зритель? Который пришел впервые. Который ничего еще о вас не знает. Это самый хороший, самый открытый зритель. И нет ничего хуже критика. Театральный и балетный критик, который пытается что-то математически посчитать – это самый худший зритель. Но вот что я вам скажу. Есть такое понятие "взять зал". Так вот, любой зал можно взять. Любой зал можно завоевать, расположить к себе.
      – А в разных странах залы разные? Какой зритель, к примеру, в Японии?
      – Японцы совершенно другие, чем мы. У них всегда включены мозги. Они очень необычные. У них и еда необычная. Как будто она сделана не для людей, ведь правда? (Смеется).
      – А в самом начале артистической жизни бывало у вас волнение перед сценой, страх сцены?
      – Никогда. Вот знаете выражение "подкашиваются ноги от волнения"? Некоторые так волнуются. А у меня ничего такого не было. Мне бы только поскорее вылететь на сцену. Я только на сцене и живу. Это мой дом. И это с самого начала, с самого детства. 
      И еще в разговоре, перемежаясь, последовало несколько заметок Майи о сцене как жизни. 
      ...Знаете, есть такие актеры, которые прежде, чем выйти на сцену, выдумывают себе биографию. Вот он стоит за кулисами, и у него за плечами уже большая биография, то, что он будто бы пережил. И с этим багажом вымышленной, но пережитой биографии он выходит на сцену. Драматическим актером быть – это тоже дар, тоже природа. Этому нельзя научиться. Можно выучить текст – ну, вызубрил ты текст, и что из того? А жить в роли может не каждый. Поэтому Станиславский говорил так часто: "Не верю!"
      В кино это легче. Эпизод. Вот скажи то и то. Скажи так... Нет, не так... Ага, так. И снято.
      Однажды у Дитрих спросили: а как у вас получился вот такой поворот? (У нее есть момент, где она очень живо оборачивается в кадре одного из фильмов). А она отвечает: "Да меня просто кто-то позвал, я и обернулась". Вот этот момент и был снят.
      – А помните, вы о ком-то говорили, что он так шел по сцене к могиле Жизель, как никто не шел. Он шел так, будто он идет всю жизнь.
      – Да, да, это о Ратманском. И никто, кроме меня, этого почему-то не замечал.
      Вот кто-то другой идет, он позирует (делает движение плечом), он показывает, что он идет, вот он этот его плащ (делает жест, указывающий на свисающую вдоль тела материю). А Ратманский так идет – он ведь просто идет – но ему веришь. Он сам об этом, кстати, не задумывался, он и не знал, что только он может так идти в этой сцене. Кроме Ратманского я могу назвать еще только одно имя. Алла Шелест. Это была великая драматическая актриса и прекрасная балерина. Артистизм ее уровня – это такая редкость. За всю мою жизнь я видела столько всего и всех, и только эти два имени могу назвать без сомнения...
      От секретов актерского мастерства плавно переходили к бессоннице и обратно.
      – Знаете, какой самый частый вопрос к артисту? Вопрос – КАК ВЫ ЭТО ДЕЛАЕТЕ?.. Очень страшный вопрос.
      – Почему?
      – Потому что артист начинает действительно задумываться, как он это делает. И больше не может этого сделать. Вы знаете анекдот?
      – Про сороконожку?
      – Нет, а что про сороконожку?
      – Сороконожку спросили: как это ты ходишь сорока ногами? Она задумалась. И не сумела больше сделать ни шагу.
      – Да, а вот еще один анекдот. Старика с большой-пребольшой белой бородой спрашивают: "А вы когда спите, бороду как кладете – под одеяло или на одеяло?" Старик задумался. И перестал спать. А я тоже не сплю. Но не из-за бороды. (Смеется). У меня многолетняя бессонница. Я не могу расслабиться. Фактически у меня нет желания сна.
      – Видимо, у вас так велика доминанта активности, что спада практически не наступает.
      – Да, может, он и наступает, но недостаточный, чтобы уснуть. Может быть, это еще связано с постоянными переездами. Это еще с детства. И мама, и тетя вспоминали, что это была большая проблема – уложить меня спать.
      ...Так вот об этом страшном актерском вопросе. У меня был такой эпизод в "Каменном Цветке". Я зову Данилу (показывает: молниеносно вскидывает руку прямо перед собой, ладонью вверх, пальцы собраны в кулак, указательным пальцем манит кого-то будто стоящего далеко, но прямо по курсу; весь этот жест умещается меньше, чем в одно мгновение), вот такой был момент, проходящий, одна секунда...
      Когда во время нашей беседы Майя изобразила этот фрагмент из балета, она вся как будто засияла, как будто очутилась на миг на сцене в свете софитов. Глаза как молнии, жест был удивительно красив какой-то бессознательной красотой, отнюдь не сделанной, а первозданной. Я увидела не просто женщину потрясающей красоты, я увидела Гения Танцевального Движения. Этот человек явно в полной артистической форме в свои...
      Меня спросили об этом жесте: "Как вы это делаете? Как это у вас так получается?" Я стала думать: "А правда, как это у меня получается?" И, вы знаете, я перестала это делать.
      (Великая актриса, подумалось мне, может не быть никакой балериной. Но великая балерина не может не быть великой актрисой. – ВЛ)
      ...Вспоминается один эксперимент, который устроил Станиславский. В репетиционном зале собрались актеры, ученики театральной школы. Станиславский сказал: "Вообразите: на горе стоит Нерон. Великий правитель Нерон. А вокруг разыгралась гроза. Гремит гром, сверкает молния. Он стоит на горе. Как бы вы это сыграли?"
      Все актеры и ученики принялись выполнять задание. Каждый показывал по-своему. Кто-то так стоял, кто-то эдак. В конце этюда Станиславский выбрал одного молодого человека и сказал: "Вот, это он. Он выполнил задание лучше всех". Но молодой человек ответил: "А я и не играл. Я не артист. Я пожарник". Сторонний наблюдатель оказался лучшим актером, сам того не зная. "Вот так бы и смотрел вокруг себя Нерон, как вы только что смотрели на работу молодых актеров, на их попытки изобразить Нерона", – сказал Станиславский.
      – Я бы на месте актеров, получив такое задание, наверное, попыталась бы изобразить чувство вины, смятение, даже панику...
      – Вот и они пытались что-то такое изобразить. Но Станиславский выбрал пожарника, который отстраненно и невозмутимо смотрел на происходящее вокруг.
      Это случай из классики работы Станиславского.
      Замолкаем. Молчание не тягостное. Как-то легко и спокойно думается в ее присутствии. Майя смеется:
      – Вы так внимательно смотрите на шкаф. Там много всякой чепухи. Это все нам подарили. Я бы никогда не накупила столько всякой всячины. 
      В этом шкафу я заметила маленькие хрустальные пуанты... Несколько раз Майя возвращалась к теме музыки. Она говорила и о важности наличия музыкального слуха у артистов балета. И о том, как для нее самой важно музыкальное содержание балета и его нюансы. 
      – А как я люблю инструментовку! Я всегда, когда танцую, обращаю внимание на инструментовку. И знаете, когда я танцевала "Лебедя"... я по-разному танцевала в зависимости от того, кто и как мне играл. 
      – Да, я заметила, что вы умудряетесь даже мгновение паузы в музыке заполнить живым движением. У Сен-Санса, когда идет такт или два тишины, ваш танец, ваше движение продолжается, то есть музыка продолжается в вас, вы наполняете особым смыслом даже мгновения, когда нет физического звука. Меня это поразило в вашем исполнении "Лебедя"...
      Я почувствовала, что Майя была тронута этим замечанием, она с удивлением сказала:
      – Вы очень чувствительны. А ведь кому-то скажешь то, что вы сейчас сказали, и он даже не поймет, о чем речь.
      – Да, бывает такое, как будто на другом языке с человеком говоришь. Но я сама не могу похвастать глубокой образованностью в области искусства.
      – Да ведь никакое образование этого не дает. Вы либо чувствуете, либо нет. Образование здесь ничуть не важно. Не помню, кто сказал замечательную фразу: "Если взять дикаря, привести его в картинную галерею, он ткнет пальцем в шедевр". Я совершенно с этим согласна. Вот у нас была домработница Катя. Я много пишу о ней в своей книге. 
      – Да, да, я помню. 
      – Вот Катя, она человек безграмотный. Из деревни. Я дала ей альбом с репродукциями разных художников разных эпох. "Катя, посмотри, какая из этих картинок тебе больше всего нравится". Она листала-листала, смотрела-смотрела. И говорит: "Вот!" И знаете, на кого она указала? На Рембрандта. 
      – Она до сих пор о нем ничего не знала и не слышала?
      – Ничегошеньки. А из современных ей ну совсем никто не понравился. И правильно, это ведь не искусство. Это не живопись, а наглая самоуверенная мазня. 
      – Да, Володя примерно так же отзывался о некоторых современных художниках. 
      – Весь этот пиар уйдет вместе с ними. Раскрутить можно и ёжика. И сейчас очень много таких ёжиков. Ведь бывает как? Ни слуха, ни голоса, ничего. Но поет. С эстрады. Да ладно, Бог с ними. Только знаете, кого мне жаль? Вот таких ребятишек (показывает ниже уровня стола), у них ведь портится вкус. Им все это нравится, потому что им это внушают. 
      – Да, сейчас идет сильное снижение вкуса. 
      Во время одной из возникших в разговоре пауз я спросила, не хочет ли Майя сама поесть или попить. (Двумя часами раньше она мне предлагала фрукты и чай).
      – Что вы? Ни в коем случае. Самое худшее – есть ночью. Никогда! Очень быстрое происходит потолстение. Если, скажем, отыграла спектакль, целый день ничего не ела, вечером, конечно, набросишься на еду. Это еще ничего. Но регулярно есть вечерами... Это самый быстрый рецепт потолстения.
      – Вас, наверное, часто спрашивают о секретах сохранения формы. 
      – Да! А что я могу сказать? Только навыдумать. Ведь нет секретов. Более того: все против себя. Все против правил. Но единственное – я никогда себя не жалела. Чего не было, того не было. Я не знаю, что это такое – жалость к себе. Вот сейчас часто слышу: надо себя любить, надо себя жалеть. Что это такое, я не понимаю. И это с детства так. Вот, например, натворят чего-нибудь ребятишки. Взрослый приходит и говорит грозно: "Кто это сделал?" Я выступаю вперед и говорю: "Я!" Мне просто интересно, что за это будет. Никакого страха. Вот мы идем сейчас с Родионом по Москве. Он говорит мне "Осторожно иди, скользко же!" А я не могу осторожно, не чувствую опасности. Может быть, это называется – легкомыслие?..

      ***
      Безжалостность к себе плюс... Легкомыслие?.. Нет, все же это что-то иное. Доверие себе и судьбе, непобедимое доверие жизни. Самобезжалостность и самодоверие – да, вот так: две опоры, два мощных, два вечных двигателя успеха и совершенства.

 

____________
Похожие тексты и ссылки: автобиографические книги Майи Плисецкой.
Я, Майя Плисецкая
Тринадцать лет спустя

Говорящие паузы

Самые закрытые люди – те, которые говорят много, легко и громко. Не обязательно громко, но главное, что без пауз, стараясь занять как можно больше пространства во времени. Пауз они боятся панически. И не зря. Человек раскрывается именно в паузах. Пауза говорит изнутри.
В музыке, кстати, тоже. Это подтверждают специальные методы исследования мозга – электроэнцефалография и другие. Они показывают, что наибольшие эмоциональные всплески при слушании музыки происходят в моменты «цезур» между музыкальными фразами.


Зависть как двигатель прогресса


из монолога пациента давних лет, по профессии музыканта
(по старым записям)

Доктор, ну, это же очевидно. Ну, что мы с вами ломимся в открытую дверь! Давайте хоть чуточку поубавим свое лицемерие. Стыдно, конечно, да что же делать-то. Если б зависти не было, кому была бы охота заниматься этим прогрессом, самосовершенствоваться и все такое? Сидели бы да балдели себе, и все. Нет, чего-то всем надо. Все рвутся куда-то. Одна только зависть может побудить человека не наслаждаться жизнью, а прогрессировать. Вот потому-то он такой и уродливый, этот прогресс.
Черная зависть, белая зависть... Collapse )

Похожие тексты: ответы на вопросы О ЗАВИСТИ (из рубрики "ВОТ")